Эволюция Эмманюэля заключалась не только в "политизации" мифа

В его собственной ранней поэзии природа если и фигурирует, то чаще всего как инобытие человека — например, в образе неистового дионисийского эроса, когда плотская любовь мужчины и женщины изображается с обычной для Эмманюэля откровенностью как грандиозное соитие стихийных сил ("Морской всадник", сб. "Печаль, о родина моя"). В миниатюрах из сборника "Песни наперстка" и особенно в поэме "Вавилон" природа впервые предстает неслиянной, драматически отделенной от человека. До безумного и греховного строительства Вавилонской башни природа гармонична и умиротворена, в ней нет ничего чувственно влекущего в духе Валери; в дальнейшем же природа, протестуя против деятельности людей, начинает бунтовать против них, проявляет своевольную мысль: ". . . все сделалось ненадежным. Камни скользили под ногами, речные броды меняли свое расположение, земля плохо выдерживала даже самую легкую походку.

Держаться на ногах стало философской проблемой: мир начал думать, и его мысль противоречила мысли человека". В стихотворении "Человек и знаки" из сборника "Лик облако" поэт изображает аскетично-строгий, неподвижный зимний пейзаж, в геометрических линиях которого чудятся таинственные символы. Дистанция между природным миром и ограниченно-самодовольным человеческим сознанием здесь подчеркнута: природа полна знаками, смыслами, но неохотно раскрывает их легкомысленному внешнему наблюдателю.

Такая четко оформленная, даже слегка отчужденная картина природы явилась важным завоеванием поэта, так как она сообщает внутреннюю устойчивость его художественному миру. Теперь даже Бог проявляет себя не в воспаленных грезах лирического героя — он тоже становится частью объективного мира. Он дает о себе знать в неуловимых природных явлениях, таких, как облако — зеркало его лика (отсюда название книги — "Лик облако"), или дуновение ветра в стихотворении "Ветер и его корни" (из того же сборника).