В поэтической книге "Нечто страшное"

В 1985 г. один из авторитетных французских литературоведов еще выражал сомнение: "Время покажет, станет ли поэзия Рубо пригодной для чтения или она останется на обочине вроде смехотворных опытов Изидора Изу"13. Сомнения, возможные в годы написания "Эпсилона" или "Тридцати одного в кубе", рассеяны книгами 80-х годов. Спонтанность и эрудиция, поэзия и наука привели к целостности, в которой поэзия побеждает.

Создавая "ученую" поэзию, стремясь к единству искусства слова и науки, Жак Рубо не разрушил лирическую целостность своей поэзии, сохранившей возможность обращаться к чувству читателя, который, не будучи искушенным в ее научных "основах", адекватно воспринимал исповедальную речь, воспринимал книги Рубо именно как поэзию, а не как синтез разных дисциплин, введенных в структуру стиха. У Рубо-поэта намерение и результат оказывались как бы разнонаправленными (по замыслу именно "научная" оснащенность должна была придать поэзии полноту звучания, помогая ей преодолевать "устаревшую" спонтанность; на деле же контакт с поэтическим словом Рубо возникал, напротив, в русле спонтанности — почти необъяснимого наваждения звука, цвета, смены напряженно эмоциональных образов и т. п. ). У Рубо-повествователя намерение и результат полностью совпали, породив блестящий синтез литературы и науки о литературе. Некоторые критики ищут здесь причинно-следственную связь: не удовлет-воренный функционированием "научной материи" в поэзии, Рубо обратился к прозе. Разочарование не играло тут никакой роли. И в 1987 г. на страницах журнала "Поэзи" Рубо повторял, что "радикальный анахронизм" поэзии можно преодолеть только новыми техническими, формальными решениями. "Поэзии нужен математический язык, он сейчас правит миром.

Просто язык следует отдать в руки игрока, кустаря, переписчика".