В "Моллое" окончательно определяется структура беккетовского повествования

В критике роман породил весьма разнородные оценки. Среди тех, кто откликнулся на его появление, надо сказать, было немало видных французских писателей. Одна из самых проницательных рецензий принадлежит Морису Надо, который уловил философское и эстетическое своеобразие замысла писателя, ту заложенную в нем двойственность, в силу которой "юмор, интеллектуальная утонченность и ироническая усложненность едва ли могут скрыть трагедию. . . . Преданные жизнью, другими, своим собственным телом, своими самыми сокровенными мыслями, своими самыми страстными чувствами, мы бесцельно бредем в ночи и приговорены бродить там без какого-либо намека на величие, искупляющее это несчастное положение"10. Высоко оценил роман и Жорж Батай, сделавший акцент на философии литературного творчества.

Возможно, пишет он, что свобода писателя, более не сводящего писательство к выражению смысла, готового отвечать имеющимся возможностям, пусть и хаотически нагроможденным, в глубинных течениях, пронизывающих океаническое волнение слов, приводит сама собой, подчиняясь давлению судьбы, к аморфной фигуре отсутствия". Как и?в статьях Мориса Надо, многие суждения Батая оказались пророческими. Так, пытаясь определить сущность представленного Беккетом явления, он обращается к понятиям, которые затем будут подхвачены критикой и даже получат идентичное словесное оформление у самого автора "Моллоя". "Здесь перед нами,— пишет Батай,— определенно сущность бытия (но само по себе это выражение, "сущность бытия", не может определить вещи), настолько, что нам нет необходимости сомневаться: этому мы не можем дать названия, оно невнятно, неизбежно и" неуловимо, это просто-напросто молчание.

То, что мы в силу беспомощности называем "бродяга" или "несчастный" и что в действительности безымянно (но тогда мы оказываемся затянуты в силки другого слова, безымянный), так же немо, как смерть"11. Термин "молчание" широко вошел в критический обиход прежде всего благодаря освоению французской критикой произведений Беккета, а прозвучавшее в конце слово "безымянный" было, как вскоре выяснилось, заглавием заключительного романа беккетовской трилогии.