Рокантена позволительно рассматривать двояко

Вялость Рокантена, которому свойственны замедленные, меланхолические движения и жесты (первоначально роман назывался "Меланхолия"), является не просто "случайной" особенностью его темперамента. Это своего рода закономерность, обусловленная принципами сартровской поэтики, требующей "вынесения за скобки" "лишних" движений ума и сердца персонажа. В подобном "вынесении за скобки" нетрудно обнаружить методологию феноменологической редукции Гуссерля, направленную на выявление специфического предмета анализа.

Но каков специфический предмет анализа у Сартра? Во всяком случае, едва ли уже человек. Рокантен заболевает "тошнотой" с той же легкостью, с какой простужается младенец, полежавший на сквозняке. "Тошнота" — вторая натура; Рокантен сживается с ней, как кафкианский герой — с абсурдной ситуацией, в которой он просыпается в одно прекрасное утро. Впрочем, Кафка достиг большего эффекта в изображении человеческого удела, не превращая своего героя в медиума, а просто-напросто направляя его на поиски примирения с миром, которые оказываются невозможны по причине отсутствия общей меры между героем и миром.

Кафка создает причудливую атмосферу печального провала метафизического конформизма. В отличие от него, Сартр не включает примиренческие интенции в сферу своего анализа. Сартровский герой освобожден от оппортунизма. Он идеальный, образцовый служитель "тошноты", хотя одновременно он и скромный житель Бувиля, который в противоположность, скажем, деревне, куда прибывает землемер К. (роман "Замок"), реален не менее флоберовского Руана.

Помещая героя в реальную среду, отличную от условной среды как кафкианского романа, так и традиционного "философского романа" вольтеровского типа, а также наделяя его всей полнотой самосознания (что также не свойственно герою "философского романа"), Сартр ввел в заблуждение не одного своего исследователя, если не сказать, что он ввел в заблуждение и самого себя. Дневниковая форма произведения указывает на то, что автору не оставалось ничего или почти ничего добавить от себя к свидетельствам героя. При этом мы нигде не найдем и намека на сознательно созданные автором противоречия дневника (честолюбие, прорастающее через "тошноту", как бамбук сквозь асфальт, так и осталось в "подсознании" романа), которые могли бы взорвать его изнутри. Любой жест Рокантена соотнесен с "тошнотой" — такова норма.

В результате мир оказывается в тисках экзистенциалистского догматизма.