1. Skip to Main Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer

К.А.Чекалов

«АРТЮР» Э.СЮ: ОТ РОМАНТИЧЕСКОГО РОМАНА

К МАССОВОЙ ЛИТЕРАТУРЕ*

 

Роман Э.Сю «Артюр» [в газетном варианте «Дневник неизвестного»; печатался в виде фельетона (частично) на страницах «La Presse» с 5 декабря 1837 г. по 28 июня 1839 г., опубликован отдельным изданием в 1839 г.] начинается с загадки, окончательное разрешение которой относится к финалу четырехтомного повествования. Вообще же это редкий в творчестве Сю образец несовпадения сюжета и фабулы; вместе с тем речь идет о первом из романов писателя, публиковавшемся в форме фельетона[1]. В предисловии излагаются обстоятельства одного неординарного происшествия, появившееся в провинциальной газете сообщение о трагической смерти женщины, мужчины и ребенка. Сама по себе ориентация на газетную хронику не противоречит принятой в те годы романной эстетике – вспомним «Красное и черное» (1830). Подзаголовок романа – «Дневник неизвестного» – перекликается с подзаголовком выпущенного в 1816 г., но написанного уже в 1806 «Адольфа» Констана («Anecdote trouvée dans les papiers d’un inconnu», «Рассказ об одном случае, найденный в бумагах неизвестного»). Как и Констан, Сю выступает под маской публикатора чужой рукописи. Но Сю не только следует за романтиками в выборе дневниковой формы, но и  предвосхищает структуру  детектива – жанра, в ту пору еще не сложившегося в литературе (обычно его историю отсчитывают с 1841 года, когда вышел в свет рассказ Э.По «Убийство на улице Морг»[2]). С другой стороны, эффектный зачин этот отдаленно связан с традицией барочного романа.

 Рассказчик отправляется на место происшествия (юг Франции) и лицезреет необычный по архитектуре cottage[3], загадочный заброшенный  дом с красивой зеленой лужайкой. Дом оказывается неожиданно роскошным для такой глуши. Внутри дома обстановка выглядит так, как будто он только что покинут: брошенное шитье, пюпитр с нотами, арфа, флакон духов и  платочек, мольберт с наброском детского портрета... Рядом лежит открытая книга: это второй том «Обермана» Сенанкура[4]. В доме имеется также обширная библиотека, составленная из сочинений лучших французских поэтов.

Можно ли сделать вывод о влиянии на Сю Сенанкура, одного из наименее изученных и в то же время весьма небезынтересных представителей французского романтизма?[5]  Отметим, что «Оберман» упоминается также в «Дворянском гнезде» (Паншин спрашивает Лизу: «Читали ли вы «Обермана», Лизавета Михайловна?», а та «отвечает вскользь», так что вопрос остается открытым; сам Тургенев в письме 1868 г. именовал роман «помесью Вертера с Ж.-Ж.Руссо»[6]), но из этого еще не следует, что есть основания для сопоставления двух романов. Как представляется, в случае с Сю такие основания есть, но лишь в общей обойме французского романтического романа (Шатобриан, Сенанкур, Констан и Мюссе).

   Итак, читатель подготовлен к таинственному злодеянию, в одночасье прервавшему размеренное существование обитателей «коттеджа». Далее его вниманию предлагается владельца, графа Артюра***, якобы обнаруженный повествователем в тайнике. Здесь также можно усмотреть связь не только с романтической, но и с готической традицией. Вполне традиционным, например, выглядит отсутствие в дневнике некоторых страниц (тема имеющихся в дневнике лакун в дальнейшем неоднократно развивается Сю; дневник охватывает период в двенадцать лет; он неоднороден, большая часть его написана как итог всего ранее пережитого, но есть и вставки под общим названием «солнечные дни», написанные по горячим следам тех или иных событий; в финале дневник обрывается).

 Артюру в начале повествования 23 года (Адольфу у Констана – 22). Он имеет мало общего с Оберманом («человеком с вершин») – это влюбленный в живопись эстет, далекий предшественник персонажей Д'Аннунцио. Он пребывает в окружении живописных шедевров, почти как герой «Наслаждения»; вот почему такое место уделено в романе экфразе. Интерес Сю к живописи во многом отражает его собственный жизненный опыт, ведь в 20-е годы он пытался стать художником и учился у довольно известного живописца Теодора Гюдена. Что же касается сходства коллизий «Артюра» с трактовкой изобразительного искусства писателями-романтиками, то Сю не в состоянии всерьез освоить проблематику, связанную с романтическим «двоемирием», разрывом единства искусства и жизни; он оставляет лишь внешние знаки темы. Среди выделенных им художников – Рафаэль; в романе «Паула Монти, или Отель Ламбер» (1842) он выведен как часть триады Леонардо-Тициан-Рафаэль. [Рафаэля ценили и романтики, и Достоевский, но и Дюма в «Могиканах Парижа» (1854-1855) – романе, многим обязанном Сю – сравнивает облик Сальватора с рафаэлевским портретом]. Артюр умен, образован и проницателен, презрителен и лишен каких бы то ни было предрассудков; кроме того, специально подчеркивается, что он не являлся приверженцем ни одной из христианских религий[7]. Нередко этот образ рассматривают как alter ego самого Сю [в повести «Атар-Гюлль» (1831) герой по имени Артюр также имеет некоторое сходство с автором], да и другие персонажи романа имеют реальные прототипы (так, образ маркизы де Пенафьель иногда сближают с возлюбленными Сю Олимпией Пелисье и госпожой д’Агу, а лорд Фальмут напоминает известного денди, инициатора создания Жокей-клуба лорда Сеймура).

Безусловно заслуживает внимания оценка образа Артюра Сент-Бевом: «в нем < ... > есть что-то отвратительное, и чем дальше, тем все более гнетущее впечатление он производит на нас»[8]. Ср. самохарактеристика преисполненного скепсиса и недоверия к прописным истинам героя «Адольфа»: «таким поведением я стяжал себе славу человека легкомысленного, насмешливого и злобного». Причина подобного впечатления – во всеразъедающей стихии сомнения, которая преследует героя, как мания, отравляет его существование, губит его чувства; в отсутствии внутреннего стержня, неспособности обрести себя в социальном мире – превращение Артюра в дипломата представлено пунктирно и выглядит весьма неубедительно. В сопоставлении с тематически близкими «Артюру» (и трансформирующими модель романтической интроспекции в сторону социального дискурса) романами – например, с «Эмилем» (1828) будущего знаменитого издателя Э.Жирардена, основавшего в 1836 г. газету «Ла Пресс»[9] – становится совершенно очевидной слабость Сю как социального аналитика. Эмиль, как и Артюр, в начале своего жизненного пути выглядит как жертва «болезни века», но постепенно инициативность, предприимчивость берут в нем верх над рефлексией. Сю не стремится к столь явственной социальной диагностике. «Народ, прошедший через 1793 и 1814 годы, носит в сердце две раны», считает Мюссе. «Террор 1793 года значительно сократил нашу семью», вторит ему в гораздо более бытовом регистре Артюр; этим дело и ограничивается. Сю гораздо привычнее чувствует себя в стихии готического романа[10], которая исподволь все более подчиняет себе повествование в «Артюре».

   Готическая традиция просматривается уже на начальных страницах дневника, в описании мрачного, запущенного замка, с облаченными в черное слугами. Отец, мизантроп и большой любитель лошадей (автобиографическая черта!), внушает сыну нехитрую мораль: «основа всего – золото»[11], «золото – это все, и честь, и счастье» (т.1, с.96). Чтобы оставаться честным человеком, нужно быть богатым. Вскоре отец умирает (ср. аналогичное событие в «Исповеди сына века» и, с другой стороны, замечание Мюссе о своем столетии как «разочарованном сыне пылкого отца»; символика «сын-отец» присутствует и у Сю, но в ином плане, ведь отцы двух героев совершенно разные – «отец-праведник» у Мюссе и мизантроп у Сю), и «роман воспитания» сменяется на сентиментальный (любовь Артюра к чистой, наивной и прекрасной Элен). Сцены невинных прогулок влюбленных на озеро[12], длительные прогулки верхом напоминают о традициях «Вертера» и Руссо. Не случайно здесь возникает слово rêverie (столь важное не только для Руссо («Прогулки одинокого мечтателя»), но и для Сенанкура, автора цикла «Rêveries»; первая часть – 1799 г.).

В русле романтической поэтики выполнена сцена, где Артюр беседует с портретом покойного отца (еще большую значимость мотив «ожившего портрета» приобретает в романе Сю «Тереза Дюнуайе»(1842). Однако весьма примечательно, что содержание этой беседы задано «позитивистской эпохой», как именует ее Сю в предисловии к своему более раннему роману «Саламандра» (1832), да и в самом «Артюре». Наставления «тени» отца, усматривающего в поведении небогатой Элен корыстные намерения, совершенно меняют поведение Артюра, он подвергает сомнению чувства возлюбленной (которая сама признается ему в любви). Это вполне в русле тех представлений о браке, коих придерживались герои Бальзака, в частности, Растиньяк: «все думают лишь о хорошей партии» («Банкирский дом Нусингена», роман, написанный практически одновременно с «Артюром»). Переклички с «Адольфом» Констана здесь также можно усмотреть, но там не столь явно проступают экономические механизмы брака (беседа Адольфа с отцом Элленоры, бароном Т., в ходе которой тот отговаривает юношу от дальнейшего общения с дочерью: «между вами и успехом на любом поприще стоит одно неодолимое препятствие, и это препятствие – Элленора»; о браке здесь вообще нет речи). То же самое можно сказать и об «Исповеди сына века» Альфреда де Мюссе, опубликованной в январе 1836 г.; там экономические механизмы еще больше затенены, на первом плане же тема ревности (отражение реальных событий, связанных с двухлетним романом между Мюссе и Жорж Санд). В беседе с Элен Артюр принимает «ироничный, холодный и жестокий вид, который причинял несчастной девушке жестокие страдания» (т.1, с.159-160). Артюр мучит Элен подозрениями в меркантилизме, как Октав мучит Бригитту подозрениями в адюльтере. Брак Артюра и Элен расстраивается – в момент оглашения брачного контракта она заявляет, что навсегда расстается с бывшим возлюбленным. Так оканчивается первая, близкая к «субъективно-лирической» модели (М.Б.Ладыгин)[13] часть романа «Артюр» («Адольф» завершается вполне символической кончиной Элленоры). 

Следующие эпизоды романа разворачиваются в Париже; драматическая история взаимоотношений с Элен героем почти забыта. Можно говорить о развращающем воздействии на Артюра парижских нравов, подобно тому, что случилось с Октавом (вторая часть «Исповеди сына века», в которой герой после разочарования в любви окунается в разврат: «юноши отправились в дом терпимости»). Вообще тема конфликтного взаимодействия молодого героя и неблагоприятной для него среды, столь существенная для ведущих французских писателей 30-х годов, в романе Сю присутствует, но конфликт этот оказывается несколько притупленным. Артюр попадает в модное «англизированное» окружение (к тому же еще до приезда в Париж он успел побывать в Лондоне, которому в романе отдается безусловное предпочтение перед Парижем, как и английской аристократии – перед французской) и легко вливается в него; «пьянящее очарование» столичной жизни захватывает молодого героя. Стиль жизни Артюра - стиль денди, хорошо знакомый автору романа, включая посещение скачек (связанные с ними эпизоды занимают немало места в романе), курение, обставленное особым образом жилище и т.д. (Собственно, этот дендистский мир был знаком и Мюссе, посещавшему то же парижское кафе Тортони, что и Сю, но в «Исповеди сына века» ему не уделено такого внимания, как в «Артюре»). Кальян с опиумом был обязательной составной частью послеобеденного времяпровождения Сю; он имел также лучших в Париже лошадей. Вещный мир, интерес к которому сведен к минимуму у представителей ранней романтической прозы (у Сенанкура, например, герой отчужден и от мира в целом, и от себя самого, и от вещей) и который, напротив, столь развернуто описан у Бальзака[14], сведен к набору атрибутов «дендистского» уклада и артикулирован у Сю по образу и подобию его собственного парижского быта. В целом Париж еще не предстает в романе тем своеобразным парафразом готического замка, каков он в «Парижских тайнах» (1842); здесь столица еще выглядит городом элегантности, двуличия и интриги. Но все-таки первые подступы к «инфернализации» города в «Артюре» присутствуют, в частности, в эпизоде ночных блужданий главного героя по Парижу. Он чувствует себя отчужденным от блеска столичной жизни и лицезреет «ужасающую картину нищеты» (т.2, с.235). Это, конечно, и предвосхищение будущей социальной – «социалистической»! – ориентации Сю.

   В «Артюре» можно констатировать скрещение разнообразных жанровых и стилистических влияний: любовный роман рококо; романтический психологический роман; морской роман (с ответвлением в восточную экзотику, также отчасти связанную с традицией рококо); готический роман; наконец, и реалистический роман бальзаковского типа. Если говорить о традиции романа рококо, то в первую очередь на Сю повлияли «Опасные связи» (одна из любимых книг Сю, наряду с «Исповедью» Руссо) и «Фоблас» Луве де Кувре (1787-1790). (Кстати, термин «рококо» в романе возникает применительно к стилю роскошного быта[15]). Все галантные парижские похождения Артюра, его интрига с роковой красоткой, маркизой де Пенафьель, выдержаны в традиции Шодерло де Лакло и Луве де Кувре. Оттуда же, из романа рококо, и вставные новеллы (история маркизы), и даже включенные в дневник записки. (Интересно, что руссоистская, связанная также с именем Шодерло де Лакло, и актуализированная Сенанкуром структура романа в письмах не была использована Сю). В русле той же традиции рококо маркиза предлагает Артюру отправиться с ней в тайное убежище, домик  в малолюдном квартале Парижа, принадлежащий подставному лицу. Артюр склонен сопоставлять достоинства Элен и маркизы, анализировать оттенки собственных чувств в отношении каждой – совсем как Фоблас.

   «Печоринский» стиль поведения Артюра (охлажденность, пресыщенность, усталость, умение скрывать душевные порывы под маской равнодушия) оказываются не лишенными «притягательной силы» (т. 2, с.11), в особенности для дам. Это уже черты романтического героя. Сходство с героями Мюссе, очень подробно и вдумчиво описавшего «болезнь века» во второй главе первой части «Исповеди сына века»; Шатобриана, Констана, Стендаля очевидно. Можно вспомнить в этой связи об авторском предисловии к роману Сю «Коатвенская сторожевая башня», где главной особенностью современной автору эпохи названа «глубокая и горькая разочарованность»[16]. Что касается возлюбленной Артюра, то она превозносит Вальтера Скотта – «великого утешителя» - и не выносит «дьявольского» Байрона, «чей стерильный и разочаровывающий скептицизм оставляет лишь горечь во рту» (т.1, p.28)[17]. Видимо, в конце 30-х годов для Сю Байрон и Скотт символизировали не столько различные типы романтического дискурса (как воспринимали этих писателей герои «Утраченных иллюзий» Бальзака – первая часть романа вышла в 1837 г., то есть несколько раньше «Артюра»), сколько бытовые типы, взращенные (хотя и не порожденные) романтической культурой: демонический тип и нравственно чистый, добропорядочный. Любовь к Вальтеру Скотту свойственна и персонажам «Парижских тайн». Но на поверку сам Артюр становится воплощением худших сторон «байронизма».

«Делать зло! Так вот какова была роль, предназначенная мне провидением!» – восклицает Октав у Мюссе. Тема зла очень активно присутствует и в «Артюре», но воплощена она не в главном герое. На протяжении всего жизнеописания Артюру то и дело встречается некий инфернальный персонаж. Как и Лугарто в «Матильде» (1841), он несказанно богат. В описании его внешности выделяются «белые, острые и отдельно стоящие зубы» (т.3, с.58)[18]. По ходу развития сюжета он предстает перед читателем под разными личинами: то как пират, едва не прикончивший главного героя во время штурма корабля; то как лоцман, коварно посадивший на мель его корабль; то, наконец, как соперник Артюра в любви, Бельмон (последняя из череды возлюбленных Артюра, «Ангел Мария», – законная жена Бельмона; в ее имени ощущается весьма робкая попытка выхода в трансцендентное измерение). Интересно, что поначалу Бельмон выступает как воплощение иррационального зла, направленного против Артюра, а в конце романа это зло обретает вполне рациональное обоснование. Артюр и Мария убиты сбежавшим из тюрьмы Бельмоном; погибает и задетый случайным выстрелом младенец.

Появления Бельмона в романе нечасты, но по сути дела он выступает в роли скрытого демиурга происходящего, что вполне соответствует жанровому канону готического романа, о котором уже говорилось. Постепенно внимание читателя переключается с характеров и житейских ситуаций на этот демонический, иррациональный «задник» всего происходящего[19]. Фактически речь идет именно о той особенности жанра, которую Б.Реизов характеризует следующим образом: «В «неистовом» романе случай опровергает смысл истории и возможность разумного вмешательства в нее отдельного лица и целых коллективов»[20].

Морской роман структурирует третий том "Артюра": приятель протагониста, Фальмут, вовлекает его в далекое путешествие на судне «Газель». Контраст исполненной притворства и фальши столичной жизни и романтики моря отчетливо развернут в эпизоде, где Фальмут живописует другу увлекательные перспективы путешествия: «там мы столкнемся с опасностями, сражениями, да чего там говорить – множеством неизведанных и немного опасных вещей, которые помогут нам выбраться из давящей светской жизни» (т.3, с.12). Перед нами в то же время и эксплицирование писательской стратегии Сю: необходимость варьирования хронотопов, контрастного чередования романных структур. Подобную резкую «смену декораций» можно считать одной из жанровых характеристик романа-фельетона, нацеленного прежде всего на поддержание читательского интереса.

Героям «Артюра» предстоит плавание по Средиземному морю (Марсель – Корсика – Сардиния – Сицилия – Мальта – Греция). Фальмут предполагает, что они с Артюром будут участвовать в войне с турками. Но на поверку в высшей степени значимая для писателей-романтиков тема Греции как «страны героев» (Стендаль) для героя Сю в данном случае нерелевантна: в Греции Артюра больше привлекают не военно-морские приключения, а перспектива «ленивой чувственной жизни» (т.3, с.13). Ожидания эти сбываются. Как и в романе «Саламандра», после кораблекрушения герой не погибает, но оказывается на экзотическом острове. Так происходит контрастный переход в пряно-восточное измерение (топос «Острова Блаженства»), с прекрасными девушками (Ноэми, Дафнэ, Анастасия, Наргиле), кальяном, дивной природой и изысканным дворцом. В описании экзотической природы острова Хиос просматривается влияние Бернардена де Сен-Пьера, но в целом Сю следует здесь за романтической трактовкой ориентальной тематики и смещает ее в план паралитературы (чувственный экстаз, подменяющий собой экстаз религиозный). Природа (мирты и лавры, дубы и кедры) все-таки интересует автора «Артюра» меньше, чем прекрасные статуи, вазы, лестницы, отделанные рубинами, топазами и изумрудами (вспоминается топос волшебного дворца из средневекового романа). Собственно, он лишь усиливает при этом имманентно присущую «романтическому ориентализму» функцию, о которой С.Н. Зенкин пишет следующее: «Восточная тематика как по общей компенсаторно-мифотворческой функции, так и по своим конкретным характеристикам занимала в системе словесности примерно то же место, какое в наши дни занимает «массовая культура»[21]. Заметим, что тема «прекрасной креолки» затем будет затронута в седьмой части «Парижских тайн».

   Четвертый том романа вновь переносит героя во Францию. Русский фрегат «Алексина» доставляет героя на родину. Под влиянием своего друга, оптимиста и филантропа, Артюр обретает волю к жизни, становится государственным мужем, выполняет дипломатические миссии. Отправившись в фамильный замок, во время охоты он встречает Марию Бельмон с ее «рафаэлевской» красотой. Это очередное увлечение, как уже говорилось, оказывается для него роковым. Пожалуй, заключительная часть «Артюра» наименее удачна и лишний раз подтверждает правоту русского критика, советовавшего «никогда не читать последнего тома в длинных романах Сю, если вы не хотите быть совершенно разочарованы»[22].

   Таким образом, роман «Артюр» представляет собой важный этап жанрового поиска Э.Сю, имевшего место в 30-е – начале 40-х годов; в большей мере, чем другие его сочинения, он тяготеет к образцам «высокой» литературной продукции, и в частности к романтическому интроспективному роману; но в конечном итоге книга соскальзывает в массовую литературу.

ПРИМЕЧАНИЯ


 

* Чекалов К.А. «Артюр» Э.Сю: От романтического романа к массовой литературе // Мир романтизма. Том 10 (34). Тверь: Тверской государственный университет, 2004. С. 39 – 48.

[1] Интересно, что в 1980 г. газета «Ле Монд» печатала с продолжением роман Сю «Атар-Гюлль» (1831), произведя тем самым «нарезку», которой в начале 1830-х годов еще не знали.

[2] Р.И.Фролова обращает внимание на сюжетное сходство главы десятой восьмой части «Парижских тайн» с этим рассказом По: Душегуб подучивает дрессированную обезьяну, подражающую каждому его движению, перерезать горло Сухарику, но в последний момент жертвой дьявольского плана становится сам его автор (Фролова Р.И. Традиции романа-фельетона Эжена Сю в романе Н.Некрасова и А.Панаевой «Три страны света» // Литературно-художественные связи и взаимодействия. На материале русской и зарубежной литературы. Казань: Казанский государственный университет, 1990. С.59).

[3] Роман «Артюр» позволил Сю поправить свои финансовые дела, так что он смог отстроить в Париже (улица Пепиньяр,  № 71) особняк, весьма напоминающий описанный в «Артюре», а затем и в «Парижских тайнах» (ч.6, гл.6; дом виконта де Сен-Реми). В 1873 г. он был разрушен.

[4] Интерес к этому, одному из ключевых для французского романтизма произведений поддержан в «Терезе Дюнуайе» интересом к самому знаменитому из сочинений Шатобриана. Главная героиня романа, чистая возвышенная душа, тайком от родных читает «Рене», совершенно вытеснившего из ее сознания байроновского «Дон Жуана». «Этот прекрасный печальный образ, задумчивый и одинокий, вечно противостоящий бурям страстей, вызвал у девушки глубокую симпатию, почти сострадание». Именно под влиянием чтения «Рене» Тереза погружается в романтическую мечтательность; воображение переносит ее на «пустынные отмели» и «дождливые долины»; отсюда и нелюбовь ее к исполненному прагматизма Парижу. – Сопоставление трактовок морской темы у Сю и Шатобриана осуществлено нами в статье: Чекалов К.А. Морская тема от Шатобриана к раннему Э.Сю // Мир романтизма. Вып. 6 (30). Тверь, 2002. С. 239 – 246.

[5] «Оберман» – эпистолярный роман Этьена Пивера де Сенанкура (1770-1846), опубликованный летом 1804 г. Увы, он был совершенно затенён выпущенным двумя годами ранее «Рене» и долгое время попросту «покрывался все более густым слоем пыли» на полках книжных лавок (Le Gall B. L’imaginaire chez Sénancour. P., 1966. T.1, p. 494), что стало одной из причин возникновения у Сенанкура стойкой неприязни по отношению к Шатобриану («альпийский мечтатель», как назвал себя Сенанкур в предисловии к своему первому сочинению, постоянно утверждал, что ничем не обязан автору «Рене»). «Оберман» обрел новую жизнь в 1833 году, когда он был переиздан с небольшими авторскими коррективами (Сенанкур добавил одно, и очень удачное, письмо к восьмидесяти девяти имеющимся) и с предисловием Сент-Бёва. Более ощутима авторская переработка в издании 1840 года (с предисловием Жорж Санд). «Оберман» (в последующих изданиях автор добавил к фамилии героя второе «н», видимо, чтобы смягчить эффект чрезмерно «говорящего» имени) – это одновременно и история бегства молодого героя от мира (в швейцарские Альпы, в лес Фонтенбло; наконец, в мир книг), и история попыток примириться с ним.

[6] Тургенев И.С. Письма. В 13 тт. М.-Л., 1961-1968. Т. VII, с. 246, 414.

[7] Это очень не понравилось бы Сенанкуру, стремившемуся к религиозно-философскому синкретизму (не говоря уже о Шатобриане).

[8] Сент-Бев. Эжен Сю. «Жан Кавалье» // Литературные портреты. Критические очерки. М.: Художественная литература, 1970. С.258.

[9] См. о нем: Barbéris P. Balzac et le mal de siècle. P.: Gallimard, 1970. V. II. P.899 – 904.

[10] Подробнее об этом см. нашу статью: Чекалов К.А. Готическая традиция в раннем творчестве Эжена Сю // Вопросы филологии. 2001. № 2. С.107 – 115.

[11] Sue E. Arthur. Journal d’un inconnu. Bruxelles: Meline, 1838. T.1, p.87. В дальнейшем все цитаты из романа «Артюр» приводятся по этому изданию, с указанием номера тома и страницы.

[12] Об этом стоит сказать подробнее. Озеро – один из важных для французского предромантизма и романтизма топосов (здесь в первую очередь вспоминается, разумеется, «Озеро» Ламартина, 1820). С другой стороны, и Руссо, и Сенанкур придавали большое значение прогулке как возможности приобщения к высшим истинам, преодоления гнета повседневности и иммобилизма духа. Сам ритм катания гребца на лодке, по Сенанкуру (отдававшего предпочтение восточному, наиболее живописному берегу озера Леман, где стоит Шильонский замок), способствует rêverie. У Сю герои плавают в гондоле, снабженной чайным столиком, коврами и подушками, причем никто из них не гребет – гондола привязана канатом к лодке, где сидят гребцы-слуги. На озере находится остров, где музицируют трое немцев. Итак, вместо романтической медитации – стремление к комфорту, переходящему в роскошь, и наслаждению (опять вспоминается Д’Аннунцио).

[13] Ладыгин М.Б. Романтический роман. М., МГПИ, 1981. С.60.

[14]  См. об этом: Обломиевский Д.Д. Бальзак. М.: ГИХЛ, 1961. С.210.

[15] Ср. в «Терезе Дюнуайе» описание интерьера в доме главной героини. Ее мать, мадам Дюнуайе, «увлекалась рококо», отсюда и стоявшие на камине часы с фигурками сатира и вакханки в весьма откровенных позах (Sue E. Thérèse Dunoyer. P.,: Paulin, 1846. P.131).

[16] Sue E. La Vigie de Coat-Ven. P.: Vimont, 1833.T.I, p.IX.

[17] Мюссе признавался Листу, что не может читать «Исповедь» Руссо без отвращения – и все же влияние женевского мудреца на автора «Исповеди сына века» не подлежит сомнению. Точно так же и Сю мог отрицать Байрона и одновременно подражать ему.

[18] Ср. «белые, но отстоящие один от другого» зубы Ирис в «Пауле Монти», а также «зубы блестящие и острые» у Эдмона Дантеса. Подобная деталь внешности «демонического» персонажа встречается реже, чем магнетический испепеляющий взгляд, но зато более отчетливо выдает его «вампирический» - пусть и не в буквальном смысле - характер. См. об этом: Praz M. La carne, la morte e il diavolo nella letteratura romantica. Firenze: Sansoni, 1966. P. 49 – 82.

[19] Как указывает М.Б.Ладыгин, подлинный герой готического романа – «романтический злодей, к которому сходятся все нити повествования и от которого зависит развитие действия» (Ладыгин М.Б. Романтический роман. Цит.соч., с. 27).

[20] Реизов Б.Г. Французский роман XIX века. М.: Высшая школа, 1977. С.67.

[21] Зенкин С. Романтический ориентализм во Франции // Работы по французской литературе. Екатеринбург: изд-во Уральского университета, 1999. С.138.

[22] «Москвитянин», 1842, № 2. С.613.

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Наш опрос

Ваш любимый французский писатель:

 

 

 

 

 

 

 

 

  Итоги

Жан де Лафонтен

Жан де Лафонтен

  Биография Отец его служил по лесному ведомству, и Лафонтен провёл детство среди лесов и полей. В двадцать лет он поступил в братство ораторианцев для подготовки к духовному званию, но больше занимался...

Ретиф де ла Бретонн

Ретиф де ла Бретонн

Никола Ретиф де ла Бретонн (Retif или Restif de La Bretonne) (23 октября 1734, Саси, деп. Йонна, — 3 февраля 1806, Париж) — французский писатель, один из самых популярных и...

Бероальд де Вервиль

Франсуа Бероа́льд де Верви́ль (фр. François Béroalde de Verville) (15 апреля 1556 - между 19 и 26 октября 1626), французский писатель конца XVI - начала XVII века. Биография Отец Франсуа Бероальда де Вервиля,...