1. Skip to Main Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer

К.А.Чекалов

«АРТЮР» Э.СЮ: ОТ РОМАНТИЧЕСКОГО РОМАНА

К МАССОВОЙ ЛИТЕРАТУРЕ*

 

Роман Э.Сю «Артюр» [в газетном варианте «Дневник неизвестного»; печатался в виде фельетона (частично) на страницах «La Presse» с 5 декабря 1837 г. по 28 июня 1839 г., опубликован отдельным изданием в 1839 г.] начинается с загадки, окончательное разрешение которой относится к финалу четырехтомного повествования. Вообще же это редкий в творчестве Сю образец несовпадения сюжета и фабулы; вместе с тем речь идет о первом из романов писателя, публиковавшемся в форме фельетона[1]. В предисловии излагаются обстоятельства одного неординарного происшествия, появившееся в провинциальной газете сообщение о трагической смерти женщины, мужчины и ребенка. Сама по себе ориентация на газетную хронику не противоречит принятой в те годы романной эстетике – вспомним «Красное и черное» (1830). Подзаголовок романа – «Дневник неизвестного» – перекликается с подзаголовком выпущенного в 1816 г., но написанного уже в 1806 «Адольфа» Констана («Anecdote trouvée dans les papiers d’un inconnu», «Рассказ об одном случае, найденный в бумагах неизвестного»). Как и Констан, Сю выступает под маской публикатора чужой рукописи. Но Сю не только следует за романтиками в выборе дневниковой формы, но и  предвосхищает структуру  детектива – жанра, в ту пору еще не сложившегося в литературе (обычно его историю отсчитывают с 1841 года, когда вышел в свет рассказ Э.По «Убийство на улице Морг»[2]). С другой стороны, эффектный зачин этот отдаленно связан с традицией барочного романа.

 Рассказчик отправляется на место происшествия (юг Франции) и лицезреет необычный по архитектуре cottage[3], загадочный заброшенный  дом с красивой зеленой лужайкой. Дом оказывается неожиданно роскошным для такой глуши. Внутри дома обстановка выглядит так, как будто он только что покинут: брошенное шитье, пюпитр с нотами, арфа, флакон духов и  платочек, мольберт с наброском детского портрета... Рядом лежит открытая книга: это второй том «Обермана» Сенанкура[4]. В доме имеется также обширная библиотека, составленная из сочинений лучших французских поэтов.

Можно ли сделать вывод о влиянии на Сю Сенанкура, одного из наименее изученных и в то же время весьма небезынтересных представителей французского романтизма?[5]  Отметим, что «Оберман» упоминается также в «Дворянском гнезде» (Паншин спрашивает Лизу: «Читали ли вы «Обермана», Лизавета Михайловна?», а та «отвечает вскользь», так что вопрос остается открытым; сам Тургенев в письме 1868 г. именовал роман «помесью Вертера с Ж.-Ж.Руссо»[6]), но из этого еще не следует, что есть основания для сопоставления двух романов. Как представляется, в случае с Сю такие основания есть, но лишь в общей обойме французского романтического романа (Шатобриан, Сенанкур, Констан и Мюссе).

   Итак, читатель подготовлен к таинственному злодеянию, в одночасье прервавшему размеренное существование обитателей «коттеджа». Далее его вниманию предлагается владельца, графа Артюра***, якобы обнаруженный повествователем в тайнике. Здесь также можно усмотреть связь не только с романтической, но и с готической традицией. Вполне традиционным, например, выглядит отсутствие в дневнике некоторых страниц (тема имеющихся в дневнике лакун в дальнейшем неоднократно развивается Сю; дневник охватывает период в двенадцать лет; он неоднороден, большая часть его написана как итог всего ранее пережитого, но есть и вставки под общим названием «солнечные дни», написанные по горячим следам тех или иных событий; в финале дневник обрывается).

 Артюру в начале повествования 23 года (Адольфу у Констана – 22). Он имеет мало общего с Оберманом («человеком с вершин») – это влюбленный в живопись эстет, далекий предшественник персонажей Д'Аннунцио. Он пребывает в окружении живописных шедевров, почти как герой «Наслаждения»; вот почему такое место уделено в романе экфразе. Интерес Сю к живописи во многом отражает его собственный жизненный опыт, ведь в 20-е годы он пытался стать художником и учился у довольно известного живописца Теодора Гюдена. Что же касается сходства коллизий «Артюра» с трактовкой изобразительного искусства писателями-романтиками, то Сю не в состоянии всерьез освоить проблематику, связанную с романтическим «двоемирием», разрывом единства искусства и жизни; он оставляет лишь внешние знаки темы. Среди выделенных им художников – Рафаэль; в романе «Паула Монти, или Отель Ламбер» (1842) он выведен как часть триады Леонардо-Тициан-Рафаэль. [Рафаэля ценили и романтики, и Достоевский, но и Дюма в «Могиканах Парижа» (1854-1855) – романе, многим обязанном Сю – сравнивает облик Сальватора с рафаэлевским портретом]. Артюр умен, образован и проницателен, презрителен и лишен каких бы то ни было предрассудков; кроме того, специально подчеркивается, что он не являлся приверженцем ни одной из христианских религий[7]. Нередко этот образ рассматривают как alter ego самого Сю [в повести «Атар-Гюлль» (1831) герой по имени Артюр также имеет некоторое сходство с автором], да и другие персонажи романа имеют реальные прототипы (так, образ маркизы де Пенафьель иногда сближают с возлюбленными Сю Олимпией Пелисье и госпожой д’Агу, а лорд Фальмут напоминает известного денди, инициатора создания Жокей-клуба лорда Сеймура).

Безусловно заслуживает внимания оценка образа Артюра Сент-Бевом: «в нем < ... > есть что-то отвратительное, и чем дальше, тем все более гнетущее впечатление он производит на нас»[8]. Ср. самохарактеристика преисполненного скепсиса и недоверия к прописным истинам героя «Адольфа»: «таким поведением я стяжал себе славу человека легкомысленного, насмешливого и злобного». Причина подобного впечатления – во всеразъедающей стихии сомнения, которая преследует героя, как мания, отравляет его существование, губит его чувства; в отсутствии внутреннего стержня, неспособности обрести себя в социальном мире – превращение Артюра в дипломата представлено пунктирно и выглядит весьма неубедительно. В сопоставлении с тематически близкими «Артюру» (и трансформирующими модель романтической интроспекции в сторону социального дискурса) романами – например, с «Эмилем» (1828) будущего знаменитого издателя Э.Жирардена, основавшего в 1836 г. газету «Ла Пресс»[9] – становится совершенно очевидной слабость Сю как социального аналитика. Эмиль, как и Артюр, в начале своего жизненного пути выглядит как жертва «болезни века», но постепенно инициативность, предприимчивость берут в нем верх над рефлексией. Сю не стремится к столь явственной социальной диагностике. «Народ, прошедший через 1793 и 1814 годы, носит в сердце две раны», считает Мюссе. «Террор 1793 года значительно сократил нашу семью», вторит ему в гораздо более бытовом регистре Артюр; этим дело и ограничивается. Сю гораздо привычнее чувствует себя в стихии готического романа[10], которая исподволь все более подчиняет себе повествование в «Артюре».

   Готическая традиция просматривается уже на начальных страницах дневника, в описании мрачного, запущенного замка, с облаченными в черное слугами. Отец, мизантроп и большой любитель лошадей (автобиографическая черта!), внушает сыну нехитрую мораль: «основа всего – золото»[11], «золото – это все, и честь, и счастье» (т.1, с.96). Чтобы оставаться честным человеком, нужно быть богатым. Вскоре отец умирает (ср. аналогичное событие в «Исповеди сына века» и, с другой стороны, замечание Мюссе о своем столетии как «разочарованном сыне пылкого отца»; символика «сын-отец» присутствует и у Сю, но в ином плане, ведь отцы двух героев совершенно разные – «отец-праведник» у Мюссе и мизантроп у Сю), и «роман воспитания» сменяется на сентиментальный (любовь Артюра к чистой, наивной и прекрасной Элен). Сцены невинных прогулок влюбленных на озеро[12], длительные прогулки верхом напоминают о традициях «Вертера» и Руссо. Не случайно здесь возникает слово rêverie (столь важное не только для Руссо («Прогулки одинокого мечтателя»), но и для Сенанкура, автора цикла «Rêveries»; первая часть – 1799 г.).

В русле романтической поэтики выполнена сцена, где Артюр беседует с портретом покойного отца (еще большую значимость мотив «ожившего портрета» приобретает в романе Сю «Тереза Дюнуайе»(1842). Однако весьма примечательно, что содержание этой беседы задано «позитивистской эпохой», как именует ее Сю в предисловии к своему более раннему роману «Саламандра» (1832), да и в самом «Артюре». Наставления «тени» отца, усматривающего в поведении небогатой Элен корыстные намерения, совершенно меняют поведение Артюра, он подвергает сомнению чувства возлюбленной (которая сама признается ему в любви). Это вполне в русле тех представлений о браке, коих придерживались герои Бальзака, в частности, Растиньяк: «все думают лишь о хорошей партии» («Банкирский дом Нусингена», роман, написанный практически одновременно с «Артюром»). Переклички с «Адольфом» Констана здесь также можно усмотреть, но там не столь явно проступают экономические механизмы брака (беседа Адольфа с отцом Элленоры, бароном Т., в ходе которой тот отговаривает юношу от дальнейшего общения с дочерью: «между вами и успехом на любом поприще стоит одно неодолимое препятствие, и это препятствие – Элленора»; о браке здесь вообще нет речи). То же самое можно сказать и об «Исповеди сына века» Альфреда де Мюссе, опубликованной в январе 1836 г.; там экономические механизмы еще больше затенены, на первом плане же тема ревности (отражение реальных событий, связанных с двухлетним романом между Мюссе и Жорж Санд). В беседе с Элен Артюр принимает «ироничный, холодный и жестокий вид, который причинял несчастной девушке жестокие страдания» (т.1, с.159-160). Артюр мучит Элен подозрениями в меркантилизме, как Октав мучит Бригитту подозрениями в адюльтере. Брак Артюра и Элен расстраивается – в момент оглашения брачного контракта она заявляет, что навсегда расстается с бывшим возлюбленным. Так оканчивается первая, близкая к «субъективно-лирической» модели (М.Б.Ладыгин)[13] часть романа «Артюр» («Адольф» завершается вполне символической кончиной Элленоры). 

Следующие эпизоды романа разворачиваются в Париже; драматическая история взаимоотношений с Элен героем почти забыта. Можно говорить о развращающем воздействии на Артюра парижских нравов, подобно тому, что случилось с Октавом (вторая часть «Исповеди сына века», в которой герой после разочарования в любви окунается в разврат: «юноши отправились в дом терпимости»). Вообще тема конфликтного взаимодействия молодого героя и неблагоприятной для него среды, столь существенная для ведущих французских писателей 30-х годов, в романе Сю присутствует, но конфликт этот оказывается несколько притупленным. Артюр попадает в модное «англизированное» окружение (к тому же еще до приезда в Париж он успел побывать в Лондоне, которому в романе отдается безусловное предпочтение перед Парижем, как и английской аристократии – перед французской) и легко вливается в него; «пьянящее очарование» столичной жизни захватывает молодого героя. Стиль жизни Артюра - стиль денди, хорошо знакомый автору романа, включая посещение скачек (связанные с ними эпизоды занимают немало места в романе), курение, обставленное особым образом жилище и т.д. (Собственно, этот дендистский мир был знаком и Мюссе, посещавшему то же парижское кафе Тортони, что и Сю, но в «Исповеди сына века» ему не уделено такого внимания, как в «Артюре»). Кальян с опиумом был обязательной составной частью послеобеденного времяпровождения Сю; он имел также лучших в Париже лошадей. Вещный мир, интерес к которому сведен к минимуму у представителей ранней романтической прозы (у Сенанкура, например, герой отчужден и от мира в целом, и от себя самого, и от вещей) и который, напротив, столь развернуто описан у Бальзака[14], сведен к набору атрибутов «дендистского» уклада и артикулирован у Сю по образу и подобию его собственного парижского быта. В целом Париж еще не предстает в романе тем своеобразным парафразом готического замка, каков он в «Парижских тайнах» (1842); здесь столица еще выглядит городом элегантности, двуличия и интриги. Но все-таки первые подступы к «инфернализации» города в «Артюре» присутствуют, в частности, в эпизоде ночных блужданий главного героя по Парижу. Он чувствует себя отчужденным от блеска столичной жизни и лицезреет «ужасающую картину нищеты» (т.2, с.235). Это, конечно, и предвосхищение будущей социальной – «социалистической»! – ориентации Сю.

   В «Артюре» можно констатировать скрещение разнообразных жанровых и стилистических влияний: любовный роман рококо; романтический психологический роман; морской роман (с ответвлением в восточную экзотику, также отчасти связанную с традицией рококо); готический роман; наконец, и реалистический роман бальзаковского типа. Если говорить о традиции романа рококо, то в первую очередь на Сю повлияли «Опасные связи» (одна из любимых книг Сю, наряду с «Исповедью» Руссо) и «Фоблас» Луве де Кувре (1787-1790). (Кстати, термин «рококо» в романе возникает применительно к стилю роскошного быта[15]). Все галантные парижские похождения Артюра, его интрига с роковой красоткой, маркизой де Пенафьель, выдержаны в традиции Шодерло де Лакло и Луве де Кувре. Оттуда же, из романа рококо, и вставные новеллы (история маркизы), и даже включенные в дневник записки. (Интересно, что руссоистская, связанная также с именем Шодерло де Лакло, и актуализированная Сенанкуром структура романа в письмах не была использована Сю). В русле той же традиции рококо маркиза предлагает Артюру отправиться с ней в тайное убежище, домик  в малолюдном квартале Парижа, принадлежащий подставному лицу. Артюр склонен сопоставлять достоинства Элен и маркизы, анализировать оттенки собственных чувств в отношении каждой – совсем как Фоблас.

   «Печоринский» стиль поведения Артюра (охлажденность, пресыщенность, усталость, умение скрывать душевные порывы под маской равнодушия) оказываются не лишенными «притягательной силы» (т. 2, с.11), в особенности для дам. Это уже черты романтического героя. Сходство с героями Мюссе, очень подробно и вдумчиво описавшего «болезнь века» во второй главе первой части «Исповеди сына века»; Шатобриана, Констана, Стендаля очевидно. Можно вспомнить в этой связи об авторском предисловии к роману Сю «Коатвенская сторожевая башня», где главной особенностью современной автору эпохи названа «глубокая и горькая разочарованность»[16]. Что касается возлюбленной Артюра, то она превозносит Вальтера Скотта – «великого утешителя» - и не выносит «дьявольского» Байрона, «чей стерильный и разочаровывающий скептицизм оставляет лишь горечь во рту» (т.1, p.28)[17]. Видимо, в конце 30-х годов для Сю Байрон и Скотт символизировали не столько различные типы романтического дискурса (как воспринимали этих писателей герои «Утраченных иллюзий» Бальзака – первая часть романа вышла в 1837 г., то есть несколько раньше «Артюра»), сколько бытовые типы, взращенные (хотя и не порожденные) романтической культурой: демонический тип и нравственно чистый, добропорядочный. Любовь к Вальтеру Скотту свойственна и персонажам «Парижских тайн». Но на поверку сам Артюр становится воплощением худших сторон «байронизма».

«Делать зло! Так вот какова была роль, предназначенная мне провидением!» – восклицает Октав у Мюссе. Тема зла очень активно присутствует и в «Артюре», но воплощена она не в главном герое. На протяжении всего жизнеописания Артюру то и дело встречается некий инфернальный персонаж. Как и Лугарто в «Матильде» (1841), он несказанно богат. В описании его внешности выделяются «белые, острые и отдельно стоящие зубы» (т.3, с.58)[18]. По ходу развития сюжета он предстает перед читателем под разными личинами: то как пират, едва не прикончивший главного героя во время штурма корабля; то как лоцман, коварно посадивший на мель его корабль; то, наконец, как соперник Артюра в любви, Бельмон (последняя из череды возлюбленных Артюра, «Ангел Мария», – законная жена Бельмона; в ее имени ощущается весьма робкая попытка выхода в трансцендентное измерение). Интересно, что поначалу Бельмон выступает как воплощение иррационального зла, направленного против Артюра, а в конце романа это зло обретает вполне рациональное обоснование. Артюр и Мария убиты сбежавшим из тюрьмы Бельмоном; погибает и задетый случайным выстрелом младенец.

Появления Бельмона в романе нечасты, но по сути дела он выступает в роли скрытого демиурга происходящего, что вполне соответствует жанровому канону готического романа, о котором уже говорилось. Постепенно внимание читателя переключается с характеров и житейских ситуаций на этот демонический, иррациональный «задник» всего происходящего[19]. Фактически речь идет именно о той особенности жанра, которую Б.Реизов характеризует следующим образом: «В «неистовом» романе случай опровергает смысл истории и возможность разумного вмешательства в нее отдельного лица и целых коллективов»[20].

Морской роман структурирует третий том "Артюра": приятель протагониста, Фальмут, вовлекает его в далекое путешествие на судне «Газель». Контраст исполненной притворства и фальши столичной жизни и романтики моря отчетливо развернут в эпизоде, где Фальмут живописует другу увлекательные перспективы путешествия: «там мы столкнемся с опасностями, сражениями, да чего там говорить – множеством неизведанных и немного опасных вещей, которые помогут нам выбраться из давящей светской жизни» (т.3, с.12). Перед нами в то же время и эксплицирование писательской стратегии Сю: необходимость варьирования хронотопов, контрастного чередования романных структур. Подобную резкую «смену декораций» можно считать одной из жанровых характеристик романа-фельетона, нацеленного прежде всего на поддержание читательского интереса.

Героям «Артюра» предстоит плавание по Средиземному морю (Марсель – Корсика – Сардиния – Сицилия – Мальта – Греция). Фальмут предполагает, что они с Артюром будут участвовать в войне с турками. Но на поверку в высшей степени значимая для писателей-романтиков тема Греции как «страны героев» (Стендаль) для героя Сю в данном случае нерелевантна: в Греции Артюра больше привлекают не военно-морские приключения, а перспектива «ленивой чувственной жизни» (т.3, с.13). Ожидания эти сбываются. Как и в романе «Саламандра», после кораблекрушения герой не погибает, но оказывается на экзотическом острове. Так происходит контрастный переход в пряно-восточное измерение (топос «Острова Блаженства»), с прекрасными девушками (Ноэми, Дафнэ, Анастасия, Наргиле), кальяном, дивной природой и изысканным дворцом. В описании экзотической природы острова Хиос просматривается влияние Бернардена де Сен-Пьера, но в целом Сю следует здесь за романтической трактовкой ориентальной тематики и смещает ее в план паралитературы (чувственный экстаз, подменяющий собой экстаз религиозный). Природа (мирты и лавры, дубы и кедры) все-таки интересует автора «Артюра» меньше, чем прекрасные статуи, вазы, лестницы, отделанные рубинами, топазами и изумрудами (вспоминается топос волшебного дворца из средневекового романа). Собственно, он лишь усиливает при этом имманентно присущую «романтическому ориентализму» функцию, о которой С.Н. Зенкин пишет следующее: «Восточная тематика как по общей компенсаторно-мифотворческой функции, так и по своим конкретным характеристикам занимала в системе словесности примерно то же место, какое в наши дни занимает «массовая культура»[21]. Заметим, что тема «прекрасной креолки» затем будет затронута в седьмой части «Парижских тайн».

   Четвертый том романа вновь переносит героя во Францию. Русский фрегат «Алексина» доставляет героя на родину. Под влиянием своего друга, оптимиста и филантропа, Артюр обретает волю к жизни, становится государственным мужем, выполняет дипломатические миссии. Отправившись в фамильный замок, во время охоты он встречает Марию Бельмон с ее «рафаэлевской» красотой. Это очередное увлечение, как уже говорилось, оказывается для него роковым. Пожалуй, заключительная часть «Артюра» наименее удачна и лишний раз подтверждает правоту русского критика, советовавшего «никогда не читать последнего тома в длинных романах Сю, если вы не хотите быть совершенно разочарованы»[22].

   Таким образом, роман «Артюр» представляет собой важный этап жанрового поиска Э.Сю, имевшего место в 30-е – начале 40-х годов; в большей мере, чем другие его сочинения, он тяготеет к образцам «высокой» литературной продукции, и в частности к романтическому интроспективному роману; но в конечном итоге книга соскальзывает в массовую литературу.

ПРИМЕЧАНИЯ


 

* Чекалов К.А. «Артюр» Э.Сю: От романтического романа к массовой литературе // Мир романтизма. Том 10 (34). Тверь: Тверской государственный университет, 2004. С. 39 – 48.

[1] Интересно, что в 1980 г. газета «Ле Монд» печатала с продолжением роман Сю «Атар-Гюлль» (1831), произведя тем самым «нарезку», которой в начале 1830-х годов еще не знали.

[2] Р.И.Фролова обращает внимание на сюжетное сходство главы десятой восьмой части «Парижских тайн» с этим рассказом По: Душегуб подучивает дрессированную обезьяну, подражающую каждому его движению, перерезать горло Сухарику, но в последний момент жертвой дьявольского плана становится сам его автор (Фролова Р.И. Традиции романа-фельетона Эжена Сю в романе Н.Некрасова и А.Панаевой «Три страны света» // Литературно-художественные связи и взаимодействия. На материале русской и зарубежной литературы. Казань: Казанский государственный университет, 1990. С.59).

[3] Роман «Артюр» позволил Сю поправить свои финансовые дела, так что он смог отстроить в Париже (улица Пепиньяр,  № 71) особняк, весьма напоминающий описанный в «Артюре», а затем и в «Парижских тайнах» (ч.6, гл.6; дом виконта де Сен-Реми). В 1873 г. он был разрушен.

[4] Интерес к этому, одному из ключевых для французского романтизма произведений поддержан в «Терезе Дюнуайе» интересом к самому знаменитому из сочинений Шатобриана. Главная героиня романа, чистая возвышенная душа, тайком от родных читает «Рене», совершенно вытеснившего из ее сознания байроновского «Дон Жуана». «Этот прекрасный печальный образ, задумчивый и одинокий, вечно противостоящий бурям страстей, вызвал у девушки глубокую симпатию, почти сострадание». Именно под влиянием чтения «Рене» Тереза погружается в романтическую мечтательность; воображение переносит ее на «пустынные отмели» и «дождливые долины»; отсюда и нелюбовь ее к исполненному прагматизма Парижу. – Сопоставление трактовок морской темы у Сю и Шатобриана осуществлено нами в статье: Чекалов К.А. Морская тема от Шатобриана к раннему Э.Сю // Мир романтизма. Вып. 6 (30). Тверь, 2002. С. 239 – 246.

[5] «Оберман» – эпистолярный роман Этьена Пивера де Сенанкура (1770-1846), опубликованный летом 1804 г. Увы, он был совершенно затенён выпущенным двумя годами ранее «Рене» и долгое время попросту «покрывался все более густым слоем пыли» на полках книжных лавок (Le Gall B. L’imaginaire chez Sénancour. P., 1966. T.1, p. 494), что стало одной из причин возникновения у Сенанкура стойкой неприязни по отношению к Шатобриану («альпийский мечтатель», как назвал себя Сенанкур в предисловии к своему первому сочинению, постоянно утверждал, что ничем не обязан автору «Рене»). «Оберман» обрел новую жизнь в 1833 году, когда он был переиздан с небольшими авторскими коррективами (Сенанкур добавил одно, и очень удачное, письмо к восьмидесяти девяти имеющимся) и с предисловием Сент-Бёва. Более ощутима авторская переработка в издании 1840 года (с предисловием Жорж Санд). «Оберман» (в последующих изданиях автор добавил к фамилии героя второе «н», видимо, чтобы смягчить эффект чрезмерно «говорящего» имени) – это одновременно и история бегства молодого героя от мира (в швейцарские Альпы, в лес Фонтенбло; наконец, в мир книг), и история попыток примириться с ним.

[6] Тургенев И.С. Письма. В 13 тт. М.-Л., 1961-1968. Т. VII, с. 246, 414.

[7] Это очень не понравилось бы Сенанкуру, стремившемуся к религиозно-философскому синкретизму (не говоря уже о Шатобриане).

[8] Сент-Бев. Эжен Сю. «Жан Кавалье» // Литературные портреты. Критические очерки. М.: Художественная литература, 1970. С.258.

[9] См. о нем: Barbéris P. Balzac et le mal de siècle. P.: Gallimard, 1970. V. II. P.899 – 904.

[10] Подробнее об этом см. нашу статью: Чекалов К.А. Готическая традиция в раннем творчестве Эжена Сю // Вопросы филологии. 2001. № 2. С.107 – 115.

[11] Sue E. Arthur. Journal d’un inconnu. Bruxelles: Meline, 1838. T.1, p.87. В дальнейшем все цитаты из романа «Артюр» приводятся по этому изданию, с указанием номера тома и страницы.

[12] Об этом стоит сказать подробнее. Озеро – один из важных для французского предромантизма и романтизма топосов (здесь в первую очередь вспоминается, разумеется, «Озеро» Ламартина, 1820). С другой стороны, и Руссо, и Сенанкур придавали большое значение прогулке как возможности приобщения к высшим истинам, преодоления гнета повседневности и иммобилизма духа. Сам ритм катания гребца на лодке, по Сенанкуру (отдававшего предпочтение восточному, наиболее живописному берегу озера Леман, где стоит Шильонский замок), способствует rêverie. У Сю герои плавают в гондоле, снабженной чайным столиком, коврами и подушками, причем никто из них не гребет – гондола привязана канатом к лодке, где сидят гребцы-слуги. На озере находится остров, где музицируют трое немцев. Итак, вместо романтической медитации – стремление к комфорту, переходящему в роскошь, и наслаждению (опять вспоминается Д’Аннунцио).

[13] Ладыгин М.Б. Романтический роман. М., МГПИ, 1981. С.60.

[14]  См. об этом: Обломиевский Д.Д. Бальзак. М.: ГИХЛ, 1961. С.210.

[15] Ср. в «Терезе Дюнуайе» описание интерьера в доме главной героини. Ее мать, мадам Дюнуайе, «увлекалась рококо», отсюда и стоявшие на камине часы с фигурками сатира и вакханки в весьма откровенных позах (Sue E. Thérèse Dunoyer. P.,: Paulin, 1846. P.131).

[16] Sue E. La Vigie de Coat-Ven. P.: Vimont, 1833.T.I, p.IX.

[17] Мюссе признавался Листу, что не может читать «Исповедь» Руссо без отвращения – и все же влияние женевского мудреца на автора «Исповеди сына века» не подлежит сомнению. Точно так же и Сю мог отрицать Байрона и одновременно подражать ему.

[18] Ср. «белые, но отстоящие один от другого» зубы Ирис в «Пауле Монти», а также «зубы блестящие и острые» у Эдмона Дантеса. Подобная деталь внешности «демонического» персонажа встречается реже, чем магнетический испепеляющий взгляд, но зато более отчетливо выдает его «вампирический» - пусть и не в буквальном смысле - характер. См. об этом: Praz M. La carne, la morte e il diavolo nella letteratura romantica. Firenze: Sansoni, 1966. P. 49 – 82.

[19] Как указывает М.Б.Ладыгин, подлинный герой готического романа – «романтический злодей, к которому сходятся все нити повествования и от которого зависит развитие действия» (Ладыгин М.Б. Романтический роман. Цит.соч., с. 27).

[20] Реизов Б.Г. Французский роман XIX века. М.: Высшая школа, 1977. С.67.

[21] Зенкин С. Романтический ориентализм во Франции // Работы по французской литературе. Екатеринбург: изд-во Уральского университета, 1999. С.138.

[22] «Москвитянин», 1842, № 2. С.613.

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Наш опрос

Ваш любимый французский писатель:

 

 

 

 

 

 

 

 

  Итоги

Антуан Франсуа Прево

Антуан Франсуа Прево

Антуа́н Франсуа́ Прево́, также аббат Прево (фр. Antoine-François Prévost d'Exiles; 1 апреля 1697 — 23 ноября 1763) — один из крупнейших французских писателей XVIII века, автор романа «Манон Леско». Биография Прево, Антуан Франсуа второй из...

Жан Реньо де Сегре

Жан Реньо де Сегре

Жан Реньо де Сегре (фр. Jean Regnault de Segrais; 22 августа 1624, Кан — 15 марта 1701, там же) — французский писатель. Биография Сегре окончил коллеж иезуитов в Кане, в 1647 г. перебрался в...

Поль Скаррон

Поль Скаррон

Поль Скаррон (4 июля 1610, Париж — 6 октября 1660, Париж) — французский романист, драматург и поэт. Биография Седьмой ребенок в семье чиновника Счетной палаты, Поль Скаррон избрал карьеру священнослужителя. В 1632...