Тема жертвоприношения у ЖенеТема жертвоприношения у Жене имеет и еще один поворот, также хорошо согласующийся с системой архаических представлений. В жертвенном ритуале, как известно, уравниваются сама жертва и жрец, на них обоих нисходит сакральная сила.

Его проза переполнена "красивой", сентиментально-романтической образностью (вообще, как известно, типичной для культуры уголовного мира). "Грубые" слова и непристойно-физиологические детали вводятся в текст не для шокирующе "натуралистического" эффекта, как у другого писателя-монстра, вероятно повлиявшего на Жене,— Луи-Фердинанда Селина,— но лишь затем, чтобы успешнее снять этот эффект преувеличенной эстетизацией и условной патетикой; в качестве примера последней можно привести уже упоминавшийся эпизод с "чудом о Розе" из одноименного романа (преображение цепей в цветы), где, как и во многих других образах Жене, сгущенная литературность граничит с дурным вкусом. Отталкивающе гнусная реальность изображаемого мира меркнет в не совсем натуральном блеске литера-турной красивости; точно так же в эротической прозе современника Жене Генри Миллера непристойность изображаемых сцен совершенно поглощается сверхнасыщенной литературностью стиля. В результате художественный мир Жене, изображавшийся им непосредственно "с натуры", по самым что ни на есть реальным жизненным впечатлениям автора, предстает в его творчестве в высшей степени условным и невсамделишным.

Искусство фиктивных подобий торжествует над "грубой" действительностью; и в какой-то момент это, видимо, ощутил сам Жене, перейдя от ранней автобиографической прозы к открыто условному, в романтическом духе, театру. Об одной из своих пьес ("Балкон") он прямо писал, что она написана "во славу Образа и Отблеска".