Образ Капатаса пришел в книгу из более раннего творчества Лану

Но теперь писатель уже не стремился к документальной точности. "Подлинный персонаж стал развиваться, приобрел размах, наполнился новым содержанием. Образ стал в известном смысле мифологическим. Это переход от персонажа реального. . . но случайного, к персонажу эпическому",— писал Лану Ф. С. Наркирьеру в апреле 1979 г. И делал очень существенное добавление: "Если спросить у сегодняшних каталонцев, существовал ли в действительности второй Капатас, они, не колеблясь, ответят утвердительно, а некоторые расскажут о его героической смерти". Этот факт подтверждает подлинную народность образа, созданного писателем-реалистом: взятый из действительности, переосмысленный эстетически, он снова возвращается в народ и продолжает жить в нем как легенда. "История и вымысел,— замечал Лану в эпилоге к роману,— переплелись в конце концов столь тесно, что я и сам уже не отличу одного от другого"14.

Но вымысел Лану обернулся — к его собственному изумлению — достоверностью. Поместив Капатаса в самый центр Сопротивления, писатель "выдумал, не располагая никакими историческими данными, партизанский отряд с Канигу и учителя Пюига"15. Приехав в места, где разворачивается действие романа, он узнал, что партизанский отряд существовал на самом деле и что его возглавлял учитель из Вельмании. Таким образом, романист "угадал" даже профессию командира.

Слияние фантазии, легенды с исторической точностью и документальностью, составляющее своеобразие авторской манеры в "Пчелином пастыре", является своего рода эстетической установкой автора. Ибо Лану вовсе не стремился написать подлинную историю партизанского отряда: его больше привлекала "мифология Сопротивления". Он, по его собственным словам, рассматривал Сопротивление "скорее как трагический, постоянно действующий фактор в жизни человека, нежели как исторический эпизод, тесно связанный со временем и пространством". Нежелание рассматривать Сопротивление как конкретный исторический момент подчеркивается и фразой Андре Мальро, которая поставлена эпиграфом к IV части книги: "Слово "нет", твердо противопоставленное грубой силе, обладает таинственным, идущим из глубины веков могуществом".

О том, что фраза эта появилась в романе не случайно, говорит посвящение книги Андре Мальро.