Человек еще не побывал в космосе

У Пьера-Жана Жува он заимствует символы очистительной силы: "Дыхание", "Вздох", "Ветер". Они превращаются у Ноэля в несколько приземленные образы, уходящие от романтико- символистской расшифровки в сторону фрейдистского истолкования, свойственного эстетике сюрреализма; все как будто стерто, ровно. Понравилась Ноэлю у Пьера-Жана Жува и попытка примирения радости плотского наслаждения с чистотой души.

Но и на эту тему он рассуждает без патетики, свойственной поэзии предшествующих лет. Подрыв греховности чувственного и плотского ощущался во французской поэзии уже со времен Бодлера. В наши дни работа по разрушению прежде незыблемых монолитных истин продвинулась далеко вперед. Уже Рене Домаль и Жорж Батай повествуют о приключениях своего внутреннего "я" в манере не особенно напряженной эротической исповеди.

Для Жоржа Батая эротизм был формой бунтарства. Студенты 60-х годов использовали в своей речи изобретенные им слова и выражения, многих молодых привлекала его агрессивная эротика, "выдающая в нем исходного пуританина" (Ж. -П. Сартр).

Формируясь как поэт, Ноэль в начале своего творческого пути находился под влиянием Жоржа Батая, в чем признавался сам, составляя в конце 60-х годов собрания его текстов для журнала "Докюман". "Фрагменты тела" Ноэля кажутся первым читателям-критикам поэтической версией "Внутреннего опыта" Жоржа Батая. Однако Бернар Ноэль идет дальше своего духовного учителя, он не только пишет драму своего "внутреннего опыта", рассказывая о том, что материально,— костях и коже, но также об идеальном — эмоциях без берегов, трудно угадываемых внутренним взглядом. "Родившийся из дыры. Построенный возле дыры. Я есмь организация пустоты.

Мое "да" есть пустота моего имени. Я могу вывернуть себя, как перчатку". Выворачивая себя наизнанку, Ноэль одновременно выворачивает и читателя, который не может уйти от его слов, он охвачен стихами, подвешен и распят. Из Рене Домаля Ноэль взял весьма точно характеризующие его собственную поэзию строки в качестве эпиграфа к роману "Первые слова" (1973): "Создать школу, где учатся умирать,— это значит видеть смерть совсем обнаженной". И, хотя у Бернара Ноэля не было желания, как у Рене Домаля, создать школу типа поэтической группы конца 20-х годов "Гран Же" ("Большая игра"), он еще в начале своего творческого пути хотел "научиться писать так, как до него никто еще не писал". . . Для этого, по его мнению, и нужно было, чтобы стояла перед глазами "обнаженная смерть".

Смысл этого утверждения во всей своей сложности раскроется в прозе писателя, но предварительно можно сказать, что "обнаженная смерть" Ноэля примерно то же самое, что "слово на краю пропасти" у Жан-Поля Сартра, т. е. пограничная экстремальная ситуация, встреча сознания с небытием. Крайняя неопределенность предмета поэтического высказывания характерна для сборника поэта "Лики безмолвия" (1964). Попытаемся вообразить себе космический холод и тишину, которые хотят сконденсировать в слове, просто ли это? Соединяя восприятие абстрактных понятий (время, настоящее, знание) с их частичным интеллектуальным осмыслением, Бернар Ноэль творит новое, весьма сложное для понимания "молчащее слово" (Малларме). "Что значит имя,— цитирует он Вилье де Лиль Адана в эпиграфе к первой части поэмы. — Я, может быть, только слово.

Я должен напрячься лишь для того, чтобы произнести себя. Остальное меня не волнует".