В следующем романе писательницы призмой

От первых до последних дней вынужден человек терпеть муки отчуждения, холод безразличия; нередко смерть кажется избавлением от этих мук. "В каждом доме Губио две двери: одна- широкая, другая узкая, едва приподнятая над уровнем улицы. Через первую входят и выходят живые; через вторую — мертвые. Моя память вроде тех домов в Губио, только она часто путает двери. . . " От ситуаций, обнаруживающих, что люди могут абсолютно не понимать друг друга, до ситуаций, по-кафкиански парадоксальных (профессор видит в руках директора консерватории свое заявление об уходе по собственному желанию, которое он никогда не писал; позднее через его ученика ему передают привет от врача, который якобы его лечит, и совет покинуть работу, а также письма министра, отвечающего на несуществующий запрос),— такова спираль, разводящая людей все дальше и дальше, так что в результате точек соприкосновения уже не остается. Путь к разобщению, считает рассказчик, в излишнем "обобществлении" идей, мыслей, чувств. "Остерегайтесь коллективных эмоций ударов по вашим нервам громкоговорителей и щекочущего запаха флагов, впитывающих пыль из-под ног огромной толпы". Символом права на другое существование является музыка.

Антоним музыке — хор, "остаток варварства". Торжествующая Нота (часто с большой буквы) — момент переключения регистра, вступления в царство гармонии. Когда же она не слышна (пианист порой месяцами не может заставить себя коснуться клавишей), одерживают победу звуки кафкианского мира: "Вибрирующий жуткий мир застилал туманом мои глаза.

Впрочем, это не мир вибрирует, а я дрожу от страха, что последние остатки смысла, которые я с трудом еще различаю, совсем исчезнут".