Настоящее и вечность соприкасаются в кратчайшем миге

Мальро избегает и натуралистических описаний, привычных в литературе XX в. после Золя. Его мало интересуют зовы плоти, мимо которых не проходят ни Сартр, ни Жид, ни Мартен дю Гар, ни католик Мориак. В разговоре персонажей "Королевской дороги" Клода и Перкена среди самых интимных звучит и тема секса, но она быстро иссякает:«— . . . То, что идиоты называют "половым извращением" — только игра воображения. . . » Подлинное искушение принадлежит, по мнению Мальро, не плоти, оно совершается в духовной сфере и от этого еще опаснее. Тело у Мальро не виновно, не невинно.

Оно фрагментарно, как в средние века, и живет как бы независимой от сознания жизнью. На пороге смерти оно особенно властно заявляет свои права, не желая подчиняться разуму и воле человека. Вот как умирает Перкен: «Его губы шевельнулись: "Смерти. . . не существует. . . И только. . . я. . . " Скрюченный палец царапал бедро. . . "Я. . . умираю. . . Один. . . " В соскальзывании к миру, элементарному, как лес. . . Эта рука никуда не исчезала, белая, изуродованная. . . с ногтями, висящими на ниточках, подобно паукам. . . » Небытие грезится Перкену "простым, естественным, как глазное яблоко". И, однако, "именно в нем гнездится смерть".

Герой Мальро поднимается над естественными пределами, поставленными ему природой, инстинктом жизни, слабостью и страхом — он вызывает на бой неподвластные ему вселенские стихии. Братство, мужество, свобода, справедливость, которым он служит, обретают смысл лишь в торжестве общего над частным, начиная с Гарина из "Завоевателей", кончая персонажами из романа "Надежда", для которых "мужество тоже было родиной". Фактическая достоверность, выдающая хорошее знакомство с материалом — революционными событиями в Китае, административным устройством и природой Камбоджи, ситуацией в фашистской Германии, войной в Испании, опасностями и героикой Сопротивления, сочетается в прозе Мальро с особым, моделирующим обобщением.

Усиление значимости событий — программное требование Мальро, приближающее его прозу к одной из главных линий романа XX в. , реализованное многими американскими и европейскими романистами — Хемингуэем, Дос Пассосом, Сартром. . . "Вы хотите, чтобы ваши персонажи ожили? Тогда дайте им свободу" — вот первая заповедь нового романа, утверждает Сартр, рассуждая о формах романа XX в. 11. И для Мальро человек — не то, что он скрывает, но то, что он делает.