В 30-е годы, вынашивая философию абсурда

Камю волнуют последствия "преступления". "Для Кириллова, как и для Ницше,— пишет он,— убить бога значит самому стать богом". Словно опасаясь, что читатель примет Кириллова за сумасшедшего, страдающего манией величия, Камю замечает: "От сверхчеловека у него лишь логика и навязчивая идея, все остальное — от человека". Он не сумасшедший, настаивает Камю, иначе сумасшедшим нужно признать самого Достоевского.

Камю присваивает Кириллову титул "абсурдного героя" — высшая награда в устах теоретика "абсурда". Но Камю ни на минуту не забывает о том, что, в отличие от ортодоксального "абсурдиста", Кириллов кончает с собой. Правда, Камю готов найти этому оправдание. "Зачем нужно убивать себя,— спрашивает писатель,— уходить из этого мира после того, как достигнута свобода?" И, отвечая на свой вопрос, он с энтузиазмом развивает идею Кириллова: люди еще не понимают, что бог свергнут, что они цари. Их нужно направить, повести за собой. "Кириллов, следовательно, должен убить себя из-за любви к человечеству. Он должен показать своим братьям тернистый, но царственный путь, на который он вступит первым.

Это педагогическое самоубийство". Апология "педагогического самоубийства" и его последствий для человечества составляет центр рассуждения Камю. Но Камю ошибается: "педагогического самоубийства" в "Бесах" не состоялось.

Достоевский намеренно не допустил его. Он предвидел религию сверхчеловека и ее последствия; еще Раскольников открыл их в вещем бреду, лежа на койке каторжной больницы. В "Бесах" Достоевский не только оспаривал идею "человекобожества", но и сознательно компрометировал ее путем компрометации ее носителя. Идеи Кириллова коверкаются его косноязычием. Мысли его сбивчивы, противоречивы (тяжелы роды идеи сверхчеловека, впоследствии развитой Ницше!).

Даже лицо у Кириллова (знак авторского отношения) — с "грязноватым" оттенком. Но Достоевский "загрязнил" и саму идею Кириллова — его связью с организацией Петра Верховенского. Достоевский нашел уязвимое место в философии своего героя, его ахиллесову пяту: отсутствие устойчивых нравственных критериев, замененных на "все хорошо".