И ненависть к врагу, и решительный отказ видеть в характере

Глубоко содержательным оказывается избранное Веркором название, которое он, желая быть правильно понятым, счел нужным уточнить и приписал уже в верстке несколько строк: ". . . в минуты молчания я видел под гладкой поверхностью вод схватку морских обитателей, брожение подводной жизни". Чем красноречивее и взволнованнее становятся монологи фон Эбреннака, тем более упорствуют в своем нежелании отвечать ему рассказчик и его племянница. По мере того как Веркор погружался в подпольную работу и ему приходилось проявлять немало мужества и изобретательности для того, чтобы созданное им издательство функционировало бесперебойно, а напечатанные произведения доходили до читателя, он не только открывал для себя самоотверженную Францию Сопротивления, но и глубже постигал бесчеловечную сущность оккупантов. Отношение Веркора к миру становится более жестким, он все более и более склонен воспринимать его только в резкоконтрастных, черно-белых тонах, и это восприятие окрашивает не только художественные произведения писателя второй половины 40-х годов, но и его мировоззрение в целом.

С неподдельной горечью говорит Веркор о том, что фашизм породил в нем чувство ненависти, которое само по себе кажется ему несовместимым с человечностью и вызывает у него ужас и отвращение. В этом, как и во многом другом, о чем еще придется говорить, Веркор продолжает Анатоля Франса, восклицавшего: "Я ненавижу только ненависть. Друзья мои, заставьте всех ненавидеть ненависть!"После "Молчания моря" Веркор опубликовал подпольно лишь несколько рассказов: "Путь к звезде" (1943), "Когда оживает надежда" (1943), "Гнев бессилия" (1944), оставив неизданным самый страшный из них — "Сновидение" (1943, опубл. 1945), в котором он впервые во французской литературе рассказал о лагерях смерти.

После окончания войны поднятые вопросы не только не потеряли для Веркора своего значения, но, пожалуй, напротив, встали перед ним еще более остро, требуя осмысления трагического опыта минувших лет. Как стало возможным то, что произошло? Как можно было допустить страшные преступления против человечества, о которых мир узнал лишь после поражения фашизма, и что в них самого страшного? — вот вопросы, которые мучают Веркора и к которым он затем будет обращаться почти с маниакальной настойчивостью на протяжении сорока лет, посвящая им свои художественные произведения и философские эссе, считая, что забвение того, что произошло, недопустимо.