Четвертый роман Бютора, подведший итог произведениям 50-х годов

Но житейские истории второстепенных персонажей, обретя статус реальных, а не воображаемых (как в "Изменении"), вырываются из отведенных им границ, порабощают рассказчика, отводят ему незавидную роль соглядатая. Чужие тексты (Рабле, Марко Поло) начинают вести в книге самостоятельное существование. Повествовательные единства уже не совпадают с синтаксическими: в "Распределении времени" границами отрезков, как правило, служили главы, в "Миланском проезде" и "Изменении" — абзацы, в "Ступенях" действие может перепрыгивать посредине фразы.

Непослушание, убегание текста от рассказчика заставляет вспомнить "Тристрама Шенди" Стерна. Растянувшись до бесконечности, урок в итоге убил учителя, тщетно перебиравшего все формы повествования (от второго, первого и третьего лица единственного числа), запутавшегося в них,— последние слова книги: "Кто говорит?". Так погиб, добравшись до автора, герой "В лабиринте" Роб-Грийе. Смерть персонажей символизировала гибель "нового романа" образца 50-х годов.

М. Бютор, не просто сохранив, но и сделав главенствующим принцип тотального описания, целиком перешел на более емкие и потому многозначные принципы передачи художественной информации о мире — поэтические и музыкальные. В прозе 60—70-х годов он наконец отказался от персонажей и интриги. Произведения строятся по модели, предложенной К. Леви-Строссом для описания мифов (его лекции М. Бютор вместе с А. Бретоном слушал еще в 40-е годы).

Как это свойственно новейшему роману, вертикальные, парадигматические связи (переплетающиеся "культурные", "мифологические", "географические", "алхимические" коды) вытесняют, заменяют горизонтальные, синтагматические; элементы повествования становятся одним из равноправных кодов ("бытовым").