Имя этому "бедствию" — нигилизм

Герой романа совместил в себе субъект и объект эксперимента. Каковы были формы и мера добросовестности этого опыта? Во всяком случае, Сартр стал пленником своего определения "удела человеческого". Плен оказался пожизненным. Андрея Белого, и вот он приступил, и произошло что-то невообразимое,— у одного кусок стал поперек горла, другой рыбу ест ножом, третий обжегся горчицей. . . » . В общем, добавим от себя, остается только руками всплеснуть и воскликнуть: "Ну, Андрей Белый!

Испортил трапезу!",— и. . . улыбнуться, потому что все это не больше чем шутка. Ничего страшного: подумаешь, рыбу ножом едят или горчицей обожглись. Какая в том беда? Ущерб, который нанесла проза Белого, пустяковый.

Да у нее и нет средств серьезно навредить. Ведь "что-то невообразимое" произошло только потому, что формальные особенности этой прозы способны сбить с толку даже просвещенного читателя и что, как пишет Мандельштам, "ее периоды, рассчитанные на мафусаилов век, не вяжутся ни с какими действиями". Сейчас сотрапезники отсмеются, вспоминая о своем переполохе, восстановят дыхание и вновь — за рыбу.

Трапеза продолжается. Но существует в самом деле проза, которая может сорвать обед не на шутку. Пусть чтец принесет с собой в общество томик Сартра — его роман "Тошнота" (1938) или сборник рассказов "Стена" (1939) — и начнет читать за столом.

Реакция обедающих нам представляется примерно в следующем виде: и рыба им покажется не рыбой, а каким-то мерзким, вонючим, полуразложившимся существом, и нож — не нож, а какой-то блестящий бессмысленный предмет, который сам собою врезается в мякоть ладони, и вот уже из нее сочится кровь, и вот уже кому-то делается плохо, кто-то вскрикивает, кого-то выносят, кого-то тошнит, и все внюхиваются с непонятной, болезненной страстью в "острый запашок тошноты" (Сартр), пока кто-то не засмеется диким неуместным смехом и не воскликнет во всеуслышание: "Вот мы здесь собрались, такие как есть, чтобы поглощать пищу и пить для поддержания своего драгоценного существования, а в этом существовании нет никакого, ну, совершенно никакого смысла!" (Сартр). И после этих слов всем станет еще противнее и муторнее, и распад бытия будет развиваться еще более интенсивно. . .