Н. Т. Пахсарьян

РАБЛЕЗИАНСКИЙ  ГЕРОЙ  В  РУССКОЙ  ЛИТЕРАТУРЕ:

ОСТАП  БЕНДЕР*

Переклички  и  влияния  в  сфере  художественной  литературы  между  Францией  и  Россией  не  раз  становились  предметом  литературоведческого  анализа.  Достаточно  вспомнить  в  этой  связи  классический  труд  Б.В. Томашевского  «Пушкин  и  Франция».  В  то  же  время  внимание  исследователей  больше  привлекали  либо  отношение  отдельного  писателя  к  французской  культуре  в  целом  (как  в  названном  выше  случае),  либо  непосредственные,  контактные  связи  между  произведениями  или  писателями  в  пределах  определенной  эпохи  (напр.,  Ж.-Ж. Руссо  и Ф. Эмин  или  Флобер  и  Тургенев),  либо  генеалогические  линии  подражания-преемственности  литературных  явлений  непосредственно  сменяющих  друг  друга  эпох  (напр.,  Скаррон  и  Чулков  или  Мариво  и  Пушкин).  В  меньшей  мере,  думается,  осмыслены  отдаленные  эстетические  созвучия,  сознательно  создаваемые  авторами  аллюзии  между  русской  и  французской  литературой  в  процессе  реализации  не  нарочито  утрированной,  постмодернистской,  а  органически  присущей  словесной  культуре,  «естественной»  интертекстуальности – подобно  тому,  как  это  исследовано,  например,  в  отношении  «Мертвых  душ»  Гоголя  и  «Божественной  комедии»  Данте.

Опубликованные  у  нас  в  1995  (и  несколько  раньше – в 1991 г. – на  Западе)  обстоятельные  комментарии  Ю. Щеглова  к  двум  романам  И. Ильфа  и  Е. Петрова  об  Остапе  Бендере  не  только  дают  обширный  материал  для  анализа,  но,  по  существу,  уже  ставят  обозначенную  в  заглавии  данного  доклада  проблему.  Правда,  непосредственной  касаясь  вопроса  о  литературной  генеалогии  Остапа  Бендера  (во  вводной  статье),  автор  не  называет  среди  «предшественников»  героя  персонажей  Рабле,  в  частности,  Панурга.  Включая  фигуру  Бендера  в  два  главных  литературных  ряда – «плутовской»  и  «демонический»,  Ю. Щеглов  ведет  его  от  мольеровских  слуг  и  далее,  не  выясняя  более  ранних  истоков.  Уточняя  по  ходу  размышлений  над  проблемой  типологической  перспективы  персонажа,  что  герой  И. Ильфа  и  Е. Петрова  соприкасается  с  классом  литературных  «шутов,  плутов  и  мнимых  простаков»,  литературовед  и  здесь  называет,  наряду  с  Бендером,  лишь  Швейка  и  Симплициссимуса – персонажа  немецкого  барочного  романа  XVII  века,  но  не  Панурга.  Герой  Рабле  фигурирует  лишь  в  комментариях,  где  констатируется  очевидная  реминисценция  из  французского  ренессансного  романа:  рассуждения  Бендера  о  «сравнительно  честных  способах»  зарабатывания  денег. 

Пристальнее  вглядываясь  в  сделанные  Ю. Щегловым  сопоставления  Бендера  с  персонажами  литературы  XVII  века,  легко  обнаружить,  что  эти  сравнения  «хромают»  сильней,  чем  это  кажется  литературоведу.  Ведь  в  комической – и классицистической,  и  барочной – литературе  XVII  столетия  принцип  амбивалентного  восприятия  и  художественного  воссоздания  действительности  и  человека  (амбивалентность – первое  свойство  поэтики  романа  И. Ильфа и Е. Петрова, проницательно  названное  самим  ученым),  свойственный  Ренессансу,  сменяется  принципом  антиномичности.  Говоря  несколько  упрощенно,  но  наглядно:  если  в  ренессансном  персонажей  различные  свойства,  жизненные  амплуа  существуют  как  равно  необходимые  «и  то,  и  другое»,  то  комический  (впрочем, и «высокий»)  характер  в  литературе  XVII  века  строится  по  принципу  «либо  то,  либо  другое»  –  и  это  равно  касается  как  рационалистической  эстетики  классицизма  (так,  мольеровский  Скапен – плут,  но  слишком  умен  и  ловок  для  шута,  тогда  как  Маскариль  и  Жодле  из  «Смешных  жеманниц» – глупые  шуты,  послушно  выполняющие  плутню  своих  хозяев),  так  и  «рассудочной  экстравагантности»  (С. С. Аверинцев)  барокко  (так,  роли  простака,  шута,  плута  протеистический  герой  Гриммельсгаузена  исполняет  не  одновременно,  эти  ипостаси  персонажа  связаны  в  произведении  по  принципу  контрастного  контаминирования,  а  не  синтеза.

Представляется,  что  именно  амбивалентность  главного  героя  дилогии  И. Ильфа  и  Е. Петрова  (включающая  в  себя  не  только  «плута»  и  «демона»,  но  и  «шута»,  «простака»,  «мудреца» в – не  как  сменяющие  друг  друга  маски,  а  как  амплуа,  претерпевающие  бесконечное  взаимопревращение)  прочнее  всего  связывает  сатирическую  фантасмагорию  «Двенадцати  стульев»  и  «Золотого  теленка»  со  знаменитым  философским  романом-мениппеей  Ф. Рабле.  Причины  и  функции  подобной  идейно-эстетической  переклички  могли  бы  стать  предметом  специального  компаративного  исследования.