1. Skip to Main Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer

О.Д’Юрфе

Астрея

 

Перевод Н. Т. Пахсарьян*

 

       Оноре д’Юрфе (1567–1625) вошел в историю литературы как автор одного из самых популярных сочинений своей эпохи, важных для становления жанра европейского романа XVII столетия – «Астреи». Отдельные книги этого романа печатались с 1607 по 1627 год: четвертая часть была не полностью завершена и при жизни автора публиковалась лишь частично, ее, так же как последнюю, пятую часть произведения закончил и опубликовал секретарь писателя. Роман вбирает в себя широкий спектр пасторальной и романической традиций: если называть только самые главные источники, это античный роман Лонга и Гелиодора, буколическая поэзия Вергилия, «Аркадия» Саннадзаро, «Диана» Монтемайора, «Галатея» Сервантеса, трагикомедия Гварини «Верный пастух». В свою очередь, сам роман д’Юрфе закладывает основы литературной традиции Нового времени: на сюжет его создавались разнообразные трагикомедии, ему подражали романисты или же он становился объектом их пародии, но более того – героям романа подражали в жизни, он оказывал влияние на нравы, «утончал чувствительность, развивал воображение» (Bertiere S., Vidal S. Anthologie de la litterature française. XVII siècle. P.,1993. P. 51). Огромная роль «Астреи» в становлении любовно-психологической прозы Нового времени сегодня признается как специалистами по литературе XVII в., так и теоретиками жанра. Произведение долгое время не переиздавали во Франции: между публикацией романа в 1731 г. и изданием начала ХХ в. (1925-1928) разрыв весьма значительный. В ХХ столетии по-французски «Астрею» издавали четырежды: два раза – в отрывках (1935, 1984), два – целиком, в Лионе и Париже в 1920-х гг. и, репринтно воспроизводя издание начала века, в Женеве в 1966 г.; но даже в программу филологического университетского обучения роман вошел только в 1980-е годы. В значительной степени этому способствовал интерес к литературе барокко, который отчетливо возрос в литературной науке второй половины прошлого века, а также новые труды теоретиков литературы, обративших внимание на новаторские черты поэтики романа барокко вообще и «Астреи» – в частности. Потребность в более близком знакомстве с текстом пасторали д’Юрфе остро ощущают и отечественные филологи.

Часть I.

Книга I.

Близ древнего города Лиона, с той стороны, где заходит солнце, расположен край, именуемый Форе, каковой на крохотном пространстве своем содержит все, что есть наиболее редкого во всей остальной Галлии. Ибо на нем чередуются равнины и горы, а те и другие столь плодородны и расположены в климате столь умеренном, что земля там способна дать все, чего пожелает земледелец. В самом сердце этого края есть прекраснейшая долина, опоясанная, словно укреплениями, довольно близко стоящими горами и омываемая почти в центре рекой Луарой, чье верховье совсем не далеко, а потому течение еще не бурно и горделиво, а спокойно и мирно. Несколько других источников в разных местах струятся по долине, омывая ее светлыми волнами, а наикрасивейший из них – Линьон, столь же непостоянный в течении, сколь и неясный в истоке. Он змеится по равнине от высоких гор Сервьер и Шальмазель до горы Фёр, где Луара принимает его и, заставляя забыть свое имя, несет в дань океану.

На берегах же сих благодатных рек издавна обитает множество Пастухов, кои по причине хорошего климата, плодородного побережья и по собственной мягкости натуры живут в столь доброй фортуне, сколь мало зависят они от богини Фортуны. И впрямь, они могли бы не завидовать довольству первого века, когда бы Амур позволил им так же сохранять блаженство, как Небо им его расточало. Но, убаюканные безмятежностью, они подчинились сему льстецу, который быстро превратил свою власть в тиранию.

Селадон был одним из тех, кто весьма живо ее ощущал, ибо был столь пленен совершенствами Астреи, что и вражда родных не могла помешать ему полностью потерять себя в любви. Правду сказать, ежели из такой потери себя можно извлечь какой-то опыт, способный принести нам удовольствие, то должно почитать за счастие, что сия потеря была сделана столь удачно – для завоевания прекрасной Астреи; она же, убедившись в его приязни, пожелала платить не равнодушием, а скорее нежностию, с какою она принимала его расположение и ухаживания. Ежели случились в их отношениях впоследствии какие-то перемены, то, верно, Небо разрешило их, дабы показать тем самым, что нет ничего постояннее непостоянства, бесконечного в своих изменениях. Так, прожив счастливо три года, когда они менее всего опасались, что с ними случится нечто ужасное, оказались они повергнуты предательством Семира в самые тяжкие несчастия любви: ведь Селадон, жаждущий скрыть свою склонность, дабы обмануть докучливость родных, кои, в силу старинной вражды, разрушали разными уловками их любовные замыслы, попытался показать, что в его обращении с этою Пастушкою нет ничего необычного. Хитрость в самом деле ловкая, кабы Семир не воспользовался ею, построив на таком сокрытии чувств предательский обман Астреи, стоивший ей огорчения, скорби и слез.

Случилось так, что в этот день влюбленный Пастух, поднявшись засветло, дабы предаться своим мыслям, предоставив стаду пастись на еще не смятой траве, отправился на извилистый берег Линьона ждать прихода прекрасной своей Пастушки, спешившей туда же, ибо, разбуженная жгучим подозрением, она не смогла сомкнуть глаз всю ночь. Едва солнце принялось золотить вершины гор Изур и Марсийи, как Пастух увидал вдали и мгновенно узнал стадо Астреи. Ибо не только собака Меланпа, любимица Астреи, сразу стала бурно к нему ласкаться, но заметил он и нежно любимую овечку своей возлюбленной, хотя не было на ней в это утро разноцветных лент, обыкновенно гирляндою обвивавших ее голову, так как раздосадованная Пастушка не удосужилась соорудить ее, как делала обыкновенно. Астрея приближалась довольно медленно; можно было заметить, что душу ее что-то томило, понуждая настолько погрузиться в свои мысли, что – нечаянно, нет ли – пройдя совсем рядом, она и глаз не повела в сторону Пастуха и отправилась устраиваться довольно далеко на берегу. Селадон, не придав сему значения, полагая, что Пастушка не заметила его и пошла на обычное место их встреч, собрал посохом овец и погнал их к ней. Астрея уже уселась подле старого ствола, опершись на колено, подперев голову рукою, и была столь задумчива, что не будь Селадон чрезмерно слеп в своем несчастии, легко увидел бы он, что только перемена сердечной привязанности и никакое другое огорчение не могло быть причиной горестных и глубоких сих раздумий. Но поскольку нежданное горе вынести труднее всего, думается мне, фортуна, дабы отнять у Селадона всякое сопротивление, решила застать его врасплох.

Не ведая о будущем несчастии своем, собрав овец в более удобном месте рядом со стадом Пастушки, Селадон направился к ней с приветствием, исполненный блаженства лицезреть ее, но она выказывала и речью и выражением лица такую холодность, что и зима не бывает более снежной и ледяной. Пастух, не привыкший видеть ее такою, сперва поразился и, хоть и не представлял он размеров грозившей ему далее немилости, одно подозрение, что мог он оскорбить ту, которую любил, наполнило его столь сильными терзаниями, что и малейшее из них могло лишить его жизни. Когда бы Пастушка соизволила взглянуть на него и кабы ее ревнивое подозрение соблаговолило оценить перемену в лице Пастуха, каковую вызвал ее ответ, возможно, сила произведенного заставила бы ее забыть о своих подозрениях. Но не суждено было Селадону стать Фениксом счастья, хоть и был он Фениксом любви, да и фортуна не желала быть к нему благосклонее, чем к другим людям, коим никогда не оставляет она уверенности в благополучии. Пребывая долгое время в задумчивости, он, наконец пришел в себя и, обратив взор на Пастушку, случайно поймал ее взгляд, до того печальный, что ни следа радости не оставил он в душе Пастуха, ежели бы перед тем сомнения уже не уничтожили в нем всякую радость. Были они так близко к Линьону, что Пастух легко мог достать до берега посохом, а оттепель так усилила течение реки, что, разбухшая, размывая берега, неукротимо неслась она в Луару. Место, где расположились они, было небольшим пригорком, о каковой напрасно бешено бился поток, ибо снизу его поддерживала почти голая скала, лишь наверху чуть покрытая мхом. С этого места Пастух бил по воде кончиком посоха, но гораздо меньше поднимал он брызг, чем осаждало его мыслей, нахлынувших подобно волнам, так что, не успевали улечься одни, как их теснили другие, еще более неистовые. Ни единого деяния, ни единого помысла своего не забыл он вызвать на суд своей души, дабы понять, чем он мог оскорбить; но, не найдя ни одного, достойного осуждения, приязнь его к Пастушке понудила спросить о причине гнева её самоё. В ее же сердце, так как она не видала его порывов, либо толковала их к невыгоде Пастуха, разгорелась жгучая досада, и, едва лишь хотел он разомкнуть уста, она, не позволив ему произнесть ни слова, начала:

- Не довольно ли с Вас, вероломный и гадкий Пастух, того, что Вы стали обманщиком и злодеем по отношению к персоне, менее всего того заслужившей, а Вы еще длите Вашу неверность, стараясь ввести в заблуждение ту, с коей обязаны быть совершенно искренни? И достает же Вам дерзости смотреть мне в глаза после такого оскорбления? И осмелились же Вы, не краснея, предстать передо мною с лицемерным видом, скрывающим столь же двойственную, сколь и клятвопреступную душу? О, ступай, ступай обманывать другую, ступай, предатель, обратись к той, что не знает еще твоего вероломства, но не думай притворствовать передо мною, ибо я слишком глубоко постигла на собственном опыте твои неверность и предательство.

Что же сталось в тот миг с верным Пастухом? Истинно влюбленный, коему когда-либо был несправедливо брошен такой упрек, поймет его состояние. Смертельно бледный Селадон пал на колени, как подкошенный.

- Прекрасная пастушка, - обратился он к Астрее, - испытываете ли Вы меня такими речами, или хотите отнять надежду?

- Ни то, ни другое, - молвила она, - я устанавливаю истину, не нуждаясь более в доказательстве столь очевидного.

- Ах, - воскликнул Пастух, - почему не изгнал я из жизни сей злосчастный день?

- Обоим нам было бы лучше, - возразила она, - не день только, но все дни, в кои я знала тебя, выбросить из твоей и моей жизни; ибо воистину поступки твои содеяли со мною такое, о чем сожалею я более, нежели о твоей неверности. Ежели воспоминания о наших отношениях (о, как хотела бы я стереть их из памяти!) имеют еще власть над тобою, удались, бесчестный, и берегись показываться мне на глаза, пока я того не прикажу.

Селадон хотел отвечать, но Амур, слышащий так чутко, на сей раз к несчастью заткнул себе уши, и так как Пастушка вознамерилась удалиться, Пастух вынужден был придержать ее за край платья, говоря:

- Я удерживаю Вас не для того, чтобы испросить прощения за неведомый мне проступок, но только чтобы Вы увидели, какой конец для себя избрал я, дабы избавить мир от кого, кто Вам столь отвратителен.

Она же, охваченная гневом, не удостоив его и взглядом, вырвалась с такой яростию, что в руках его осталась лишь лента, которую он сжал ненароком. Ленту сию Астрея носила обыкновенно спереди платья, подвязывая пелерину, и украшала ее цветами, когда позволяла пора года. На сей раз она прикрепила к ней перстень, подаренный отцом. Печальный Пастух, видя, что она в гневе удаляется от него, застыл неподвижно, почти не понимая, что держит в руке, хотя лента была перед глазами. Наконец, он тяжко вздохнул и очнулся, узнав ленту:

- Будь свидетелем, - молвил он, - дорогое вервие, что предпочел я расстаться с жизнию, нежели разорвать хоть один узел моей привязанности. Пусть же, когда я умру, жестокосердая увидит тебя на мне, и свидетельствуй, что нет ничего на свете, что любил бы я больше, чем ее, и нет ни одного возлюбленного, кому отплатили бы столь малой признательностью.

Затем, привязав ленту к руке и целуя кольцо, он произнес:

- А ты, символ абсолютной и совершенной приязни, довольствуйся тем, что будешь со мною в смерти. Останься хоть ты при мне, коли не та, что обещала мне величайшую привязанность.

Едва промолвив сии слова и, обратив взор к Астрее, он, скрестив руки, бросился в реку.

В сем месте Линьон был весьма глубок и стремителен, ибо течению его препятствовала скала и он бурлил; посему Пастух держался некоторое время на воде, прежде чем пойти на дно и вновь вынырнуть, причем, когда он всплыл, первым показалось колено, потом рука, и вдруг захваченный бурлящим потоком, он далеко унесен был подводным течением.

Со всех ног устремилась Астрея к берегу и, видя, что тот, кого она так любила и не смогла еще возненавидеть, близок к смерти, столь ужасно была поражена, что даже не в силах была помочь ему, а лишилась чувств, упав совсем близко к берегу. Когда же она зашевелилась, приходя в себя, то соскользнула в воду и стала тонуть, от каковой большой опасности смогли спасти ее несколько Пастухов, оказавшихся неподалеку. Им также пришлось ухватить ее за платье, ибо оно, поддерживая Астрею на поверхности, дало им время вытащить ее на берег, по-прежнему без чувств, так что она того и не ощутила. Пастухи отнесли ее в ближайшую хижину, принадлежащую Филиде; там несколько подруг сменили ей мокрые одежды, она же молчала, подавленная случившимся с нею и потерей Селадона. Последний был унесен потоком столь яростно, что был сам собою выброшен на сушу далеко на другом берегу реки, под несколькими деревцами, без малейших признаков жизни.

Как только Филида (коей не случилось о ту пору быть дома) узнала о несчастье, происшедшем с подругою, она бросилась к ней со всех ног, и не случись ей встретить Лисидаса, она не остановилась бы ни из-за кого другого. Ему же она коротко рассказала, какой опасности подверглась Астрея, не упомянув Селадона, ибо о нем она ничего не знала. Пастух сей был братом Селадона, к коему Небо привязало его узами дружбы прочнее, чем родственными; с другой стороны, Астрея и Филида не только были кузинами, но обнаруживали столь тесную привязанность друг к другу, что она могла сравниться с отношением этих братьев. И если Селадон вздыхал по Астрее, то Лисидас не меньше питал склонность к Филиде, а она – к нему.

Случайно в тот самый миг, когда они приблизились, Астрея открыла глаза, отнюдь не походившие на те, какими были они, когда победоносный Амур смотрел через них, ликуя от того, что видел. Взгляд их был неподвижен и тускл, веки тяжелы и полузакрыты, а зрачки полны слез; то были горючие слезы, исторгнутые у сердца, и горькие взгляды, обжигающие любовью и жалостию всех, стоящих вокруг. Лишь заметив свою подругу Филиду, тут же ощутила она укол боли, и еще больший – при виде Лисидаса. И, не желая открыть окружающим главную причину своего горя, принуждена была она сказать, что брат Лисидаса утонул, пытаясь спасти ее. Пастух столь сильно подивился тому, что не медля отправился на место несчастья со всеми бывшими в хижине Пастухами, пребывая в такой печали, что хотя и было им о чем говорить, они молчали. Таким образом Пастухи дошли до реки и, осмотрев тот и другой берега, не нашли ни малейших следов того, что искали; лишь те, кто спустился ниже по реке, обнаружили вдалеке шляпу Селадона, унесенную течением, но случайно застрявшую меж деревьев, подмытых и изонутых речным потоком. Вот единственное, что смогли они узнать о том, кто был уже весьма далеко отсюда и в таком месте, где они бы его не отыскали; ибо прежде, чем Астрея пришла в себя, Селадон, как я уже сказал, был отнесен водою к зарослям деревьев на другом берегу, где трудно было его заметить.

И вот, когда он пребывал между жизнью и смертью, привело в то место трех прекрасных Нимф: их густые волосы спадали волнами на плечи, украшенные гирляндою разнообразных жемчужин; перси их были обнажены, рукава подняты до локтей, а из-под них виднелась тонкая присборенная кисея, скрепленная у кистей двумя массивными жемчежными браслетами. У каждой из них сбоку висел колчан со стрелами, а в руках был лук слоновой кости; подол их одежд был приподнят спереди до бедра, позволяя видеть золоченые сандалии с высокой шнуровкой. Казалось, нимфы пришли сюда с неким намерением, ибо одна из них молвила так:

- Это, видимо, то самое место, вот и изгиб реки: посмотрите, как она бурлит выше по течению, биясь о противоположный берег, а здесь стихает и круто поворачивает. Вглядитесь в эту купу деревьев: верно, это та самая, что предстала перед нами в зеркале.

- И правда, - подхватила главная из них, - но пока здесь нет ничего, похожего на остальное. И сдается мне, это слишком уединенное место, чтобы мы нашли здесь того, кого собирались найти.

Третья, до сих пор молчавшая, произнесла:

- И все-таки есть сильное сходство с тем, что он говорил. Он так ясно представил Вам сие место, что здесь нет ни одного деревца, которого Вы не видели бы в зеркале.

Беседуя подобным образом приблизились они к Селадону, так что лишь листва немного укрывала его от них. И поскольку, тщательно осмотрев все вокруг, они утвердились, что сие есть без сомнение то именно место, каковое было им показано, то расположились на нем, желая узнать, будет ли конец столь же соответствовать предсказанному, сколь начало. Но едва склонились они, усаживаясь, как предводительница заметила Селадона, и сочтя его неким уснувшим Пастухом, взмахнула руками, подзывая подруг, затем, молча приложив палец к губам, другой рукой указала им на того, кого увидала под деревцами, и тихонько поднялась, дабы не разбудить его. Однако рассмотрев поближе, приняла она Селадона за мервеца: ибо ноги его были еще в воде, правая рука безжизненно вытянута над головой, а левая наполовину заведена назад и придавлена телом; шея искривилась под тяжестью запрокинутой назад головы, из полуоткрытого рта, почти полного песка, еще текла вода; лицо в нескольких местах поцарапано и испачкано, глаза полузакрыты, а довольно длинные волосы так вымокли, что вода двумя ручьями стекала с них по щекам, чьи живые краски поблекли настолько, что и мертвый не бывает бледнее. Поясница изогнулась до такой степени, что казалась сломанной, и от этого еще сильнее казался вздутым живот, и без того переполненный водою. Нимфы, увидя Пастуха в эдаком состоянии, прониклись к нему жалостью, и Леонида, говорившая первой, как самая сердобольная и услуживая, первой приподняла его тело, дабы вытащить на берег. В тот же миг вода, коей он наглотался, в таком изобилии хлынула изо рта, что Нимфа, ощутившая и тепло его тела, поняла, что Пастуха можно спасти. Тут Галатея, главная среди них, обернувшись к последней, только наблюдавшей, не оказывая помощи, Нимфе, произнесла:

- Что же Вы, Сильвия? Что значит, милая моя, Ваша праздность? Принимайтесь- ка за дело, ежели не из желания помочь подруге, то хоть из жалости к бедному сему Пастуху.

- Я дивлюсь, Госпожа, - отвечала та, - что, хотя он так переменился, сдается мне, я узнаю его.

   И, склонившись к телу, она подхватила его с другой стороны, и разглядев Пастуха вблизи, сказала:

- Я наверное не ошиблась, это именно тот, кого я имею в виду. И он заслуживает Вашей помощи: ибо, помимо того, что юноша сей родом из одного из самых уважаемых семейств нашего края, он обладает столькими достоинствами, что труд Ваш будет применен не без пользы.

Вода же все текла столь обильно, что наконец Пастух почувствовал облегчение, начал дышать, но еще не открыл глаз и не пришел в себя. Поскольку Галатея уверовала, что перед нею именно тот пастух, о коем говорил ей Друид, она сама стала помогать подругам, говоря, что надо доставить Пастуха в Изурский дворец, где им легче оказать ему помощь. Не без труда донесли они Пастуха до того места, где маленький Мерил сторожил их карету. Все трое поднялись в нее, а Леонида правила, и, дабы не быть замеченными стражей дворца, они высадились у потайной двери.

В тот самый миг, как они отъехали, Астрея, как мы сказали, упала в воду, так что ни Лисидас, ни те, что отправились на поиски Селадона, и не могли открыть ничего, кроме того, что было мною сказано и что вконец убедило Лисидаса в потере брата; и он вернулся, дабы оплакать с Астреей их общую утрату. Астрея только что добралась до берега реки и, терзаемая огорчением, села, исполненная горечи и изумления, там, где накануне испытывала сомнения и ревность. Она была одна, ибо Филида, завидев возвращающегося Лисидаса, отправилась к остальным узнавать новости. Подошедший пастух присел подле Астреи не только потому, что утомился, но желая знать, что произошло; он взял Пастушку за руку и произнес:

- О Боже, прекрасная Пастушка, каково же наше несчастье! Я говорю «наше», ибо я утратил брата, Вы же – человека, преданного не столь себе, сколь Вам.

То ли Астрея не услыхала, то ли речи сии огорчали ее, но она не отвечала. Удивленный Лисидас продолжал с упреком:

- Возможно ли, Астрея, что утрата несчастного сына (ибо она так называла Селадона) настолько не затронула Вашу душу, что Вы не сопроводили его смерть хоть несколькими слезинками? Не люби он Вас, или не знай Вы об этой склонности, сие было бы еще переносимо – видеть, что не испытываете особого горя; однако же не могли Вы не ведать, что он любил Вас более себя самого. Поверьте, Астрея, это жестоко – видеть Вас столь мало взволнованной, будто и вовсе он не был Вам знаком.

Тут Пастушка обратила печальный взгляд в сторону Лисидаса и, поразмыслив, отвечала:

- Пастух, смерть Вашего брата огорчает меня, но не по причине его склонности ко мне, а потому, что были в нем достоинства, делающие сию утрату весьма прискорбной. Что же касается его приязни, о коей Вы упоминаете, она так похожа на ухаживания за другими Пастушками – моими подругами, что они должны быть столь же огорчены, сколь и я.

- О, неблагодарная Пастушка! – вскричал невоздержанный Лисидас. – Беру в свидетели Небо, да накажет оно Вас за эдакую несправедливость! Не можете же Вы счесть непостоянным того, для кого гнев отца, осуждение родных, Ваша жестокость и суровость ничуть не уменьшили чрезмерную его привязанность, каковую, не притворяйтесь, Вы тысячу раз ясно замечали в нем. Воистину, вот черствость, превосходящая всякую возможную неблагодарность, ибо поступки и ухаживания его не могли не убедить Вас в том, в чем никто, кроме Вас, не усомнился.

- Ибо, - возразила Астрея, - нет человека, коего это касалось бы более моего.

- Верно, так оно и должно быть, - отвечал Пастух, - ибо был он настолько привязан к Вам, что и не ведаю даже, нет, знаю наверное, что он скорее ослушался бы великих Богов, нежели малейшего пожелания Вашего.

Тут разгневанная Пастушка отвечала:

- Прекратим сии речи, Лисидас, поверьте, они – не в пользу Вашего брата; ведь ежели он обманул меня и бросил в несчастии, не открыв своей хитрости и обмана, он все же оставил мне знаки своего вероломства.          

- Вы повергаете меня в невероятное изумление, - воскликнул Лисидас. – В чем же усмотрели Вы повод, могущий быть ему упреком?

- Пастух, - возразила ему Астрея, - история сия слишком длинна и докучна; удовольствуйтесь же тем, что Вы – единственный, кто не знает ее ( ежели Вы действительно о ней не ведаете), и что на всем побережье Линьона нет Пастуха, который не сказал бы Вам, что Селадон расточал любовь свою повсюду. Дабы не ходить далеко за примером: вчера я собственными ушами слыхала его любовные признания Аминте, как он ее называл, и могла бы слушать их долго, кабы не стыд, отвративший меня от этого; да, признаться, были у меня в ту пору и другие дела, к коим следовало поспешить.

Взволнованный Лисидас вскричал:

- Более не спрашиваю я о причине смерти брата: то Ваша ревность, Астрея, и ревность сия должна была иметь великий резон, ибо стала причиною такого несчастия. Увы! Вижу я, Селадон, что преуспел ты в предсказании своих подозрений: ибо ты говорил, что притворство это приносит тебе много горя, и что оно может стоить тебе жизни; но не ведал ты тогда, с какой стороны подстерегает тебя беда.    

Затем обратился он к Пастушке:

- Возможно ли, Астрея, чтобы болезнь твоя была так серьезна, что она заставила тебя забыть приказания, столь ясно ему выраженные? Разве не был я свидетелем, раз пять или шесть  по крайней мере, когда на коленях он умолял Вас их отменить; разве не помните Вы свое первое повеление по возвращении его из Италии, когда перед этой скалою, где так часто я видел вас вдвоем, он просил Вас приказать ему умереть, но только не притворяться влюбленным в другую? «О, моя Звезда, - говорил он Вам ( и я всю жизнь буду вспоминать сии слова) – я вовсе не отказываюсь, однако же просто не в силах исполнить подобное приказание и, бросаясь к ногам Вашим, умоляю, повелите мне умереть, дабы убедиться в своей власти надо мною, но только не служить никому, кроме Астреи». Вы же отвечали ему так: «Сын мой, я желаю доказательства твоей любви, но вовсе не в твоей смерти, ибо она сразу же вызовет и мою: ведь помимо того, что сие испытание – самое трудное, оно даст нам то преимущество, коего добиваемся мы главным образом, - оно закроет глаза и уши самых любопытных и самых злоязычных». Как возражал он вам не один раз, как всячески, насколько позволено было, сопротивлялся исполнению Вашей воли ( а ведь любовь обязывала его подчиняться) – о том я сам напомню Вам, ежели Вы захотите вспомнить. Уверен, что он не мог бы не подчиниться Вам в любом другом случае, кроме этого, и по правде, мука, вызываемая сим действием,  была для него столь велика, что всякий раз, когда он возвращался от того места, где ему надлежало притворствовать, он должен был укладываться в постель, как после неимоверного усилия». Тут Лисидас немного перевел дух и снова заговорил: «Итак, Астрея, брат мой мертв, это свершилось, и верите Вы мне или нет, сие уже не причинит ему ни добра ни зла, а посему Вы не можете счесть, что я выступаю в его интересах – я лишь говорю в интересах истины. Можете верить или не верить мне, но я клянусь Вам, что не более, чем два дня назад я застал его выводящим стихи на коре вон тех деревьев у реки, справа от пшеничного поля. Уверен, что коли соизволите Вы направить туда взгляд, Вы убедитесь, что вырезал их именно он: ведь Вы даже слишком хорошо помните его сочинения, ежели только забыв о нем и о его прошлых ухаживаниях, Вы не потеряли памяти обо всем, что его касается; но я уверен, что Боги не позволят этого, дабы отдать ему должное а Вас наказать. Стихи же таковы:

Мадригал

Я мог бы превозмочь себя,

Хоть велика любовь моя,

И принудить себя к тому,

Чтобы сказать, что не люблю.

Но разыграть любовь к другой,

Притворно взгляд ее ловить,

Как с жадностью ловил бы твой, -

Себя не в силах принудить.

И коли смерть моя – сему решенье,

То дай же умереть мне разрешенье.

[…]

Книга П.

В ту пору, как подобные вещи происходили между Пастухами и Пастушками, три прекрасные Нимфы окружили Селадона в Изурском дворце наинежнейшими заботами, на которые они только были способны; но действие воды было столь тяжким, что к каким бы средствам они не прибегали, он не мог открыть глаз, проявляя признаки жизни лишь биением сердца. Прежде, чем он пришел в себя, прошел остаток дня и часть ночи. Когда же раскрыл он глаза, то немало подивился тому, где находится, ибо он слишком хорошо помнил случившееся с ним на берегу Линьона и то, как отчаяние заставило его броситься в реку. Не ведая, каким образом очутился он в таком месте, смущенно поразмыслив об этом некоторое время, Селадон стал спрашивать себя, жив он или умер.

- Коли я жив, - говорил он себе, - неужто возможно, чтобы жестокость Астреи не умертвила меня? А ежели я мертв, так чего ищешь ты , о Амур, в этом царстве теней? Не довольно ли тебе отнятой у меня жизни? Не хочешь ли ты и на золе моей разжечь старинное пламя?

И, так как жгучая боль, причиненная ему Астреей, вовсе не утихла, обращая по-прежнему к ней свои помыслы, он продолжал:

- А вы, жестокие воспоминания о прошедшем счастии, отчего рисуете мне досаду Астреи, утратившей меня, и тем бередите мое подлинное горе ее воображаемым огорчением, тогда как вы должны скорее утешать меня надеждой на удовольствие, каковое испытывает ее ненависть ко мне?

В бесконечных подобных размышлениях бедный пастух заснул сном столь долгим и крепким, что Нимфы смогли, придя проведать его и найдя спящим, тихонько приоткрыть окна и занавеси и усесться вокруг, дабы получше разглядеть. Галатея, глядя на Селадона некоторое время, первой произнесла негромко, дабы не разбудить его:

- До чего же изменился сей Пастух в сравнении со вчерашним его состоянием, как быстро вернулись к нему краски жизни. Я отнюдь не жалею о трудностях поездки, ибо мы спасли ему жизнь. Тем более, что, по Вашим словам, моя милая (обратилась она к Сильвии), он из весьма почтенного в здешнем краю рода.

- Госпожа, - ответила Нимфа, - сие несомненно, ведь отец его – Альсипп, а мать – Амариллида.

- Как, - переспросила первая, - тот ли это Альсипп, о коем я много слыхала, кто для спасения друга пробрался в Уссон, темницу вестготов?

- Тот самый, - сказала Сильвия. – Месяцев пять-шесть тому я встречала его на празднестве, устроенном в тех селениях, что расположены вдоль берега Линьона. Он сразу же показался мне достойным внимания,  и я задержала на нем взгляд: сама внушительность убеленной сединой бороды его и почтенная старость заставляли каждого почитать и уважать его. Что же до Селадона, припоминаю я, что из всех молодых пастухов лишь он да Сильвандр осмелились приблизиться ко мне; от Сильвандра я узнала, кто таков Селадон, а от Селадона – о Сильвандре; и в манерах и в речах обоих было нечто столь благородное, что не укладывается в образ Пастуха.

В то время, как Сильвия говорила, Амур, дабы потешиться над хитростью Климанта и Полемаса, каковая была причиною прихода Галатеи на то место, где она нашла Селадона, стала вселять в сердце Нимфы новую любовь: ибо все время рассказа Галатея неотрывно глядела на Пастуха, и похвалы его добродетели, расточаемые Сильвией, в купе с его красотою, действуя одна – на зрение, другая – на слух, совершили вместе переворот в ее душе. Сие приключилось тем скорее, что она была приготовлена к тому обманом Климанта; он же, прикинувшись магом, предсказал ей, что тот, кого встретит она в указанном месте, должен стать ей мужем, ежели не хочет она оказаться несчастнейшей особою в мире. Об этом договорился он с Полемасом, каковой как будто невзначай отправился бы туда в назначенный срок, дабы павшая жертвой хитрости Галатея возжелала бы стать его женою, ибо иначе препятствием сему служило чувство, питаемое ею к Линдамору. Но фортуна и Любовь, кои смеются над предосторожностями, совершили так, что в ту самую пору очутился там Селадон, о чем я вам уже рассказал. И вот Галатея, желая полюбить этого Пастуха, принялась осуществлять замысленное, представляя все, касающееся до Селадона, в самом любезном свете. Видя, что он все не просыпается, решила она дать ему спокойно отдохнуть, тихонько вышла и отправилась предаваться свои новым размышлениям.

Подле ее комнаты располагалась потайная лестница, через которую с помощью подъемного моста спускались в сад, усаженный разнообразными редкими растениями, в согласии с тем, как то позволяла местность: фонтаны и цветники, аллеи и беседки – ничего не было забыто из того, что садовое искусство могло изобрести. Оттуда попадали в большой лес, полный разных пород деревьев, обсаженный по краям орешником; вместе сие составляло столь грациозный лабиринт, что хотя дорожки разнообразными поворотами своими беспорядочно терялись друг в друге, они все же были приятны своей прохладной тенью. Совсем неподалеку отсюда, в другом конце леса, располагался Источник Правды Амура, источник воистину чудесный: ибо силою чар любовник, смотревший в него, видел с собою рядом ту, которую он любит (ежели и она любила его), либо вместо себя видел того, кого она любит (ежели она его не любила), а поскольку открывал он любовные уловки, называли его Правдою Амура. В другой части леса располагался грот Дамона и Фортуны, а в самой дальней – пещера старой Мандраги, полная стольких диковин и чудес, что время от времени там непременно случалось что-нибудь невиданное. Не говоря уж о том, что в остальных частях леса располагалось множество различных гротов, столь искусно подражавших природным, что глазу часто удавалось обмануть рассудок. В этот-то саду и прогуливалась Нимфа в ожидании пробуждения Пастуха. И поскольку новые ее желания не давали ей покоя, она прикинулась, будто забыла нечто, и услала за этим Сильвию, коей, по причине молодости, доверяля менее, нежели более умудренной и зрелой Леониде, хотя обе они были самыми близкими поверенными ее тайн.

Оставшись наедине с Леонидой, Нимфа спросила:

- Как Вы полагаете, Леонида, действительно ли Друид сей обладает великим знанием? Видимо, Боги охотно общаются с ним, ибо будущее каждого известно ему лучше, чем нам – настоящее.

- Не скрою, - отвечала другая, - он Вам точно показал в зеркале место, где Вы нашли Пастуха, и предсказал Вам время, когда Вы его там встретите; но слова те были столь неопределенны, что я вправе усомниться, мог ли сам он хорошо их понять.

- Как можете Вы говорить подобное – сказала Галатея, - ведь он настолько подробно описал мне все, что я там увижу, что я к сему и сейчас не добавлю ничего более.

- Быть может, мне показалось, - возразила Леонида, - но он сказал Вам только, что найдете Вы в том месте некую бесценную вещь, коей в прошлом пренебрегали.

На это Галатея отвечала ей с усмешкою:

- Как же, Леонида, не помните Вы другого? Вы должны были слышать, как он между прочим сказал мне: «Сударыня, Вам даны две противоположных возможности: одна – несчастнейшая под Небесами, другая – самая счастливая, каковую только можно желать. От Вашего выбора зависит, что Вы предпочтете, и, дабы, не ошибится в нем, помните: Вам служат и будут служить многие из самых знатных рыцарей, чьи добродетели и заслуги могут тронуть Вас в той или иной степени; но ежели мерить Вашу склонность то ли по этим заслугам, то ли по суждению, каковое составите Вы об их любви, но не по тому, что я скажу Вам от имени великих Богов, предрекаю Вам, Вы станете несчастнейшей среди живущих. И, дабы не сделали Вы ложного выбора, вспомните, как однажды Вы увидели в Марсийи Рыцаря, одетого в такие-то цвета, который ищет, либо будет искать возможности стать Вашим супругом. Ежели Вы позволите это, я заранее оплакиваю Ваш жребий и не смогу уже предостеречь от  невероятных бедствий, кои Вас ожидают, и тем советую я избегать этого человека, достойного именоваться скорее Вашим несчастием, нежели Вашим поклонником.  И, напротив, вглядитесь получше в место, представленное в сем зеркале, дабы Вы смогли отыскать его на берегах Линьона: ибо в такой-то день и час повстречаете Вы там человека, в приязнь которого Небо вложило всю предназначенную Вам радость; коли заставите Вы его полюбить Вас, то можете отречься от истинных Богов, ежели возжелаете себе большего благоденствия, чем то, коего достигнете. Помните лишь, что первым полюбит тот, кто первым заметит другого при встрече». Не кажется ли Вам, что нельзя было выразиться яснее, и я уже чувствую верность сделанных магом предсказаний: ибо, увидя первой сего Пастуха  - нет нужды мне притворяться, - ощутила я в душе некую искру расположения к нему.

- Как, госпожа, - спросила ее Леонида, - не хотите же Вы полюбить Пастуха? Неужто Вы забыли, кто Вы такая?

- Отчего же, Леонида, я помню об этом, - ответила Галатея, - но Вы должны бы знать, что Пастухи – столь же почтенные люди, как Друиды и Рыцари, что их благородство столь же велико, сколь и у тех, и восходит к тому же древнему корню, что занятия, коим мы предаемся, не могут изменить нашего происхождения. Коли Пастух сей высокого рождения, почему бы не счесть мне его столь же достойным меня, сколь и любого другого.

- И все же, Госпожа, - заметила Леонида, - он Пастух, как ни хотели бы Вы представить его в ином свете.

- И все же, - отвечала Галатея, - он благовоспитанный человек, и Вы могли бы его так титуловать.

- Но, Госпожа, - возразила Леонида, - Вы, столь знатная Нимфа, вслед за Амасидой, - хозяйка всего этого прекрасного края, Вы так безрассудно смело   решитесь полюбить человека из простых, деревенщину? Пастуха? Ничтожество?

- Моя дорогая, - возразила Галатея, - оставим подобные оскорбления, припомните, что и Энона стала Пастушкою ради Париса, а, утеряв его, скорбела и плакала горючими слезами.

- Госпожа, - вставила тут Леонида, - последний был сыном царя; к тому же чужая ошибка должна бы предостеречь Вас от совершения схожей с нею собственной.

- Коли это ошибка, - отвечала та, - я отношу ее за счет Богов, кои дали мне подобный совет посредством оракула их Друида; касательно же того, что Селадон не столь благородной крови, как Парис, то Вы, милочка, не способны рассуждать, ежели это говорите: разве не общее имеют они происхождение? Разве не слыхали Вы, что поведала Сильвия об отце его? Надо бы Вам знать, что Пастухи они не потому, что не имеют средств жить иначе, а потому, что предались посредством сладостной сей жизни благопристойному досугу.

- Но как же, Госпожа, - вставила вновь Леонида, - можете Вы забыть по этой причине привязанность и ухаживания любезного Линдамора?

- Мне не хотелось бы, - молвила Галатея, - забвением отплатить за его служение, но не желала бы я и того, чтобы моя приязнь, каковую могла бы я к нему питать, разрушила бы все мое благополучие.

- Ах, Госпожа! – воскликнула Леонида, - вспомните, сколь верен Вам он был.

- Ах, дорогая моя, - отвечала Галатея, - посудите, что значит быть постоянно несчастной.      

- Что до меня, - произнесла Леонида, то подобные предписания Амура смущают меня и я не знаю, что сказать, кроме того, что абсолютная привязанность, бесконечная верность, долгие ухаживания и непрестанная услужливость не должны бы так благосклонно приниматься, либо, принятые, заслуживают быть оплаченными другою монетою, нежели измена. Ради Бога, Госпожа,  подумайте, сколь много ошибаются предсказатели чужой фортуны, да и чаще всего это лишь смутные картины, навеянные их грезами; сколь много серед них лжецов, ибо из сотен предсказываемых ими событий, едва ли одно сбывается; сколько невежд, ибо вторгаясь в будущее счастие других, не могут они обрести своего собственного. Не позволяйте же невероятным речам этого человека безжалостно отвергнуть персону, столь преданную Вам. Вообразите, до чего сильно любит Вас Рыцарь, какую битву вел он с Полемасом и каково было его отчаяние, какое страдания уготованы ему теперь Вами, какие способы смерти начнет он искать отныне для себя, когда обо всем узнает.

Галатея, покачав головой, отвечала:

- Видите ли, Леонида, речь идет уже не о выборе между Линдамором и Полемасом, как некогда, но обо всем моем счастии либо горе. Ваши рассуждения хороши для Вас, ибо Вы разделяете мою беду лишь сочувствием; для меня же они опасны, ибо не на день, а навсегда грозит мне от этого несчастие. Будь я на Вашем месте, а Вы – на моем, быть может, я советовала бы Вам то же, что и Вы мне; но вечное неблагополучие меня ужасает. Что же до выдумок тех особ, о коих Вы говорите, хотела бы я верить из любви к Вам, что предсказанное не сбудется, но, возможно, оно все же случится. Скажите же мне на милость, сочли бы Вы благоразумной персону, которая ради удовольствия другого может позволить своей жизни колебаться между вероятным добром и вероятным злом?  Коли Вы любите меня, никогда не говорите со мною об этом, ибо иначе я сочту, что Вам важнее благополучие Линдамора, а не мое. Что же до него, не сомневайтесь, он утешится иным способом, нежели смертью: ведь рассудок и время всегда смягчают подобное неистовство; да и правду сказать, скольких в той же мере отчаявшихся видели Вы, кто некоторое время спустя, не раскаялся бы в своем отчаянии?

Сии прекрасные Нимфы беседовали так, когда заметили издали возвращающуюся Сильвию, от коей, уж слишком юной, Галатея таилась, о чем я прежде говорил. Посему она резко прервала беседу, успев, однако, сказать Леониде:

- Ежели Вы любили меня когда-нибудь, то дадите мне это понять теперь, когда речь идет не только о моем благополучии, но обо всем моем счастии.

Леонида же не могла отвечать, ибо Сильвия была уже так близко, что услыхала бы их разговор. Подойдя, она сообщила Галатее, что Селадон проснулся: за дверью слышны были его жалобы и вздохи. И впрямь, через какое-то время после того, как они вышли из комнаты, он внезапно пробудился, и, так как Солнце светило сквозь оконные проемы прямо на ложе, то, открыв глаза, Пастух был настолько ослеплен, что, смешавшись от яркого света, не понимал, где находится.

Переживания прошедшего дня ошеломили его, но ныне не осталось в нем ни следа печали, ибо памятуя о своем падении в Линьон, полагая, как и ранее, что он умер, видя себя в слепящем свете, не мог Селадон рассудить иначе, как что Амур вознес его на Небо в награду за верность. Более всего утвердило его в сем мнении то, что, когда взгляд его стал острее, он увидал вокруг себя лишь золотые украшения да ярких красок картины, коими убрана была вся комната; еще слабый взор его не смог признать в них творений человеческих рук. По одну сторону приметил он Сатурна, опершегося на клинок, длинноволосого, с морщинистым лбом, гноящимися глазами, горбатым носом и отвратительным кровавым ртом, набитым плотью одного из его детей, коего держал он наполовину съеденным в левой руке; сквозь прогрызенную зубами рану в боку можно было видеть, как трепещут легкие и дрожит сердце. Зрелище воистину полное жестокости: ребенок склонил голову на плечи, вытянул вперед руки и развел ноги, все залитые кровью, вытекающей из раны, нанесенной ему стариком, белоснежная борода коего во многих местах была закапана кровью, льющейся с куска, каковой он пытался проглотить. Его нервные и грязные руки и ноги, худые изможденные ляжки были во многих местах покрыты волосами. Под ногами у него громоздились большие обломки костей, из коих одни были выбелены временем, другие начали сохнуть, третьи же, не очищенные от полусъеденной кожи и плоти, как видно только что были брошены туда. Вокруг него видны были лишь разбитые скипетры, сломанные короны, разрушенные дворцы, и все это в таком виде, что едва оставалось легкое сходство с тем, что некогда было. Поодаль можно было увидеть Корибантов с цимбалами и гобоями, прячущих маленького Юпитера в пещере от ненасытного отца. Затем, довольно близко от этого изображения можно было заметить Юпитера взрослым, с гневным лицом, но степенным и исполненным величия, с благосклонным, но грозным взглядом, с короной на голове и скипетром в левой руке; сей скипетр опирал он на бедро, где еще заметен был след от раны, полученной им некогда, в ту пору, когда по недосмотру Нимфы Семелы, дабы спасти маленького Бахуса, вынужден был он открыть убежище и отнести его туда до конца срока. В другой руке держал он остро изломанную молнию, столь хорошо переданную в движении, что, казалось, она уже взлетает в небо. Ноги божества упирались в Землю, а подле него располагался громадный орел, держащий в своем крючковатом клюве молнию и протягивающий ее, поднявши голову, к самому колену Юпитера. На спине птицы сидел малыш Ганимед, одетый на манер жителей Иды, упитанный, пухленький, белый, с золотистыми вьющимися волосами, и одной рукой лаская птицу, другой пытался достать молнию Юпитера, а тот лишь рассеянно локтем отталкивал его слабую ручонку. Немного сбоку виднелись кубок и черпак, коими сей маленький виночерпий наливал нектар для хозяина; нарисованы они были до того живо, что, поскольку докучливый малыш, пытаясь достать рукой Юпитера, дотронулся до них ногой, то казалось, будто они вот-вот упадут, а Ганимед намеренно повернул голову, дабы увидеть, что случилось. С каждой стороны у ног Бога видны были бочки: справа – для добра, слева – для зла, а вокруг – мольбы, молитвы, жертвы, различным образом представленные. Так, жертвы обозначались через смешение дыма и огня, а мольбы и моления – в виде летящих Идей, чуть обозначенных, но так, чтобы глаз их различал.

Было бы непомерно долго вести речь о каждой из этих картин особо: комната была кругом обвешана ими.

[…]

Книга Ш.

В продолжении дня сии прекрасные Нимфы составляли Селадону столь приятное общество, что, не испытывай он мучительного огорчения от перемены к нему Астреи, у него не оставалось бы поводов скучать: ибо были Нимфы и прекрасны, и премного исполнены здравомыслия. Но все же в его состоянии того было недостаточно, чтоб заглушить желание остаться одному; и поелику единственным средством удалить их, как верно он полагал, могло быть лишь наступление ночи, он ежечасно призывал ее приход. Когда же оказался он в конце концов наедине с собою, то почувствовал себя в лучшем обществе: ибо едва настала ночь, Нимфы разошлись по своми комнатам, а компанию Селадону составили его мысли в сопровождении столь жестоких воспоминаний, что они явственно позволили ощутить ему их приход, коего он так желал. И какие только картины отчаяния ни рисовались ему в те мгновения! Не была забыта ни одна из тех, что производит любовь, причем, любовь самая безнадежная: ибо, ежели несправедливому суду своей Госпожи противопоставлял он свою невиновность, исполнение приговора тут же вновь представало перед его взором!  И, перебегая так от одной мысли к другой, он случайно коснулся ладонью привязанной к руке ленты с перстнем Астреи. О, какие убийственные воспоминания вызвал сей предмет в его сознании! Представил он весь гнев, каковой в тот миг был написан на лице ее, всю жестокость, каковую явила душа ее и в словах, и в действиях, все отвращение, с каким она изрекала повеление о его изгнании. Задержавшись несколько мыслию на сем последнем несчастии, он снова принялся вспоминать о превратностях своей фортуны: как был он счастлив, как благоволила она к нему и сколь мало длилось подобное счастье. Затем поразмыслил он о том, что совершила для него Астрея, как выбором своим презрела стольких благовоспитанных Пастухов, как пренебрегла волею отца, гневом матери, трудностями, кои препятствовали их приязни. После того начал он представлять непрочность Амуровой фортуны (как, впрочем, и других), как мало осталось у него от всех ее милостей, ибо в конце концов то были лишь волосяной браслет на руке и портрет, висевший на шее, футляр коего целовал он несметное число раз. Что же до кольца на второй руке его, то рассудил Селадон, что Пастушка отдала его Пастуху скорее силой, нежели по доброй воле. И тут вспомнил он о письмах, что писала ему некогда Астрея в период счастливой фортуны: он носил их обыкновенно с собою в мешочке для благовоний. О, как затрепетал он! Ибо опасался, что Нимфы, осматривая его одежды, могли найти мешочек. Подозревая сие, громко принялся он звать маленького Мерила; дабы прислуживать Селадону, тот расположился на отдых рядом, в гардеробной. Мальчик, услыхав, что его несколько раз позвали, пришел справиться, что угодно Селадону.

- Дружок, - признес Селадон, - не знаешь ли ты, что сталось с моими одеждами, ибо есть в них такое, потеря чего чрезвычайно огорчит меня.

- Одежды Ваши неподалеку, - отвечал Мерил, но в них ничего нет, я сам осматривал их.

- Ах, - промолвил Пастух, - ты ошибаешься, Мерил, ибо есть в них нечто, что я желал бы сохранить более, чем собственную жизнь.

И, поворотившись лицом к стене, принялся он жаловаться и стенать продолжительное время.

Мерил, слушавший Пастуха, хоть и был с одной стороны огорчен его досадою, с другой пребывал в сомнении, сказать ли Пастуху, что ему известно. В конце концов не в силах выносить более так долго вид селадонова горя, он заверил того, что ему не следует столь сильно печалиться, ибо Нимфа Галатея слишком любит его, чтобы не вернуть то, что, как оказывается, ему столь дорого.

Тут Селадон оборотился к нему и спросил:

- Так вещь, о коей я допытывался, находится у Нимфы?

- Думаю, - отвечал Мерил, - то она самая и есть. По крайней мере нашел я в одежде лишь мешочек, полный бумаг, а так как я нес его Вам несколько ранее, чем Вы изволили пожелать укладываться ко сну, Нимфа увидела его у меня и забрала.         

- О, Боже! – воскликнул Пастух! – Все складывается как нельзя хуже.

И, отвернувшись, он не пожелал говорить далее.

Меж тем Галатея читала селадоновы письма, ибо и вправду забрала их у Мериля, влекомая обычным любопытством влюбленных. Однако же она настрого запретила мальчику о том говорить, поскольку намеревалась вернуть письма так, чтобы Селадон и не знал, что она их прочла. На сей раз держала перед нею светильник Сильвия, ибо Леонида отлучилась, так что теперь и Сильвию пришлось посвятить в тайну.

- Увидим, - сказала Сильвия, - правда ли, что Пастух сей столь груб, как он хочет показаться, и что совсем не влюблен; уверена, что бумаги кое-что поведают нам о том.

И она слегка оперлась о стол. Тем временем Галатея развязала шнурки, коими письма были стянуты столь туго, что вода им совсем не повредила. Обнаружилось все же несколько влажных листков, кои она распрямила как можно бережнее, дабы не порвать, и разложила на столе. А первое письмо, попавшее ей в руки, было таким:

                                          ПИСЬМО АСТРЕИ К СЕЛАДОНУ.

Что такое Вы замыслили, Селадон? В какой конфуз собираетесь попасть?

Поверьте дружескому совету, оставьте намерение служить мне, для него слишком много препон: на какое счастие Вы надеетесь? Я столь несносна, что сие значит желать невозможного: потребовалось бы служить, страдать, лишь на меня глядеть и лишь мне поклоняться. И не думайте, что я могла бы удовлетвориться чем-либо иным, обойтись лишь наполовину исполненным желанием. Я подозрительна, я ревнива, меня трудно завоевать и легко потерять, я скоро гневаюсь и трудно прихожу в себя, малейшее подозрение становится во мне уверенностью, мои желания должны восприниматься как приказы, мои суждения – как резоны и мои повеления – как незыблемые законы. Поверьте же мне, Пастух, не входите в сей опасный лабиринт и постарайтесь избежать гибельной участи. Я понимаю себя лучше, нежели Вы, не воображайте, что сможете в конце концов изменить мою натуру, я скорее сломаюсь, чем согнусь. И не сетуйте  на меня потом, ежели теперь не поверите в то, что я Вам сказала.

- Я буду не я, - молвила Галатея, - ежели Пастух сей не влюблен, ибо это весьма многообещающее начало.

- Можно не сомневаться на сей предмет, - добавила Сильвия, - ибо он весьма благовоспитанный человек.

- А как на Ваш взгляд, - обратилась к ней Галатея, - непременно ли следует быть влюбленным, дабы стать благовоспитанным?

- Да, Госпожа, - ответила Сильвия, - насколько я слыхала; ибо ведь Влюбленный не желает ничего более, как быть любимым; дабы быть любимым, следует стать обходительным, а быть обходительным и есть то самое, что делает человека благовоспитанным.

На этих словах Галатея передала ей слегка влажное письмо подсушить над огнем, и взялась за второе, в коем говорилось следующее:

                                    ПИСЬМО АСТРЕИ К СЕЛАДОНУ.

Вы не хотите верить, что я люблю Вас и желаете; дабы я верила Вашей любви. Но ежели я вовсе не люблю Вас, какое преимущество дает Вам моя уверенность в Вашей приязни? Думаете ли Вы, что ежели я тому поверю, то сие обяжет меня к чему-либо?

- До чего же властно, - сказала тут Галатея, - держит себя сия Пастушка.

- Однако она не оскорбляет этим Пастуха, - ответила Сильвия, - ибо с самого начала предупредила его. И, правду сказать, коли это та, что я думаю, у нее к тому есть некий резон, ибо она – прекраснейшая и совершеннейшая особа среди всех, кого я когда-либо видела. Зовется она Астреею, а убеждает меня в том имя Филиды, ибо я ведаю, что Пастушки сии – преданнейшие подруги. К тому же, хоть и сказала я Вам о чрезвычайной красоте ее, это еще наименьшее из ее достоинств, ибо она обладает такими совершенствами, что эта наименее заметная.

Такие речи лишь снова и снова ранили Галатею, ибо открывали перед нею, сколь много трудностей в замысленном ею. И так как она не желала, чтобы Сильвия знала об этом более, чем теперь, она вновь связала письма и улеглась в постель, охваченная множеством разнообразных мыслей. В сих размышлениях понемногу и сморил ее сон.

[…]

Книга IV

Галатея, глубоко всем этим задетая, все время, пока длилась болезнь Селадона, почти не отлучалась от его постели, а когда все же вынуждена была покидать его для отдыха, либо для другого занятия, она чаще всего оставляла там Леониду, коей поручила не упускать ни единого случая убеждать Селадона в своем добром расположении к нему, думая, что подобным способом она в конце концов внушит ему надежду на то, что запрещает ему его положение. И, конечно, Леонида отнюдь не обманывала Галатею: ибо, если она и хотела, чтобы был вознагражден Линдамор, все ее продвижение при дворе зависело от Галатеи, и она вовсе не имела намерения ей перечить. Однако Амур, привычно забавляющийся предосторожностями влюбленных и находящий удовольствие в расстройстве их намерений, посредством бесед Леониды с Селадоном сделал ее более благосклонной к тому, с кем она говорила, чем к тому, кто был занят ратными делами. Ибо постоянное созерцание сего Пастуха, у коего не было недостатка в тех качествах, что внушают любовь, заставило ее узнать, что красота имеет столь много тайных сношений с нашей душою, что нельзя позволять ей свободно проявлять свое могущество, не подвергаясь опасности стать ее жертвой.

  Пастух заметил случившееся довольно скоро, однако чувство, питаемое им к Астрее, хоть и столь безжалостно униженное, не желало, дабы он терпеливо сносил растущее к нему расположение. Сие стало поводом к его решению оставить Галатею, едва он почувствует себя хоть немного лучше; но лишь завел он с нею о том разговор, она воскликнула:

- Как, Селадон, неужто обращение мое с Вами столь худо, что Вы желаете покинуть мой дом еще до выздоровления?

Когда же он отвечал, что решил так, дабы не причинять неудобства, да и по своим делам, ибо должен он вернуться в свою хижину, успокоить родных и друзей тем, что  он жив-здоров, она прервала его, произнеся:

- Нет, Селадон, и не думайте, что стесняете меня, лишь бы только Вам было здесь удобно. Касательно же Ваших дел и друзей, сдается мне, что это я и мое общество столь не по нраву Вам, что, не в силах выносить его далее, хотите Вы отсюда удалиться. Думаю, что самое первое Ваше дело – выполнить Ваш долг по отношению ко мне, и сие слишком большая неблагодарность, ежели Вы откажете мне уделить несколько мгновений жизни, каковую Вы всю от меня получили. И потом отныне не следует обращать Ваш взор на столь низкий предмет, как прежняя Ваша жизнь: оставьте Ваши хижины, Ваши стада тем, у кого нет Ваших достоинств, и возвысьте отныне Ваш взор до меня – персоны, которая может и хочет служить Вам, ежели только Ваши поступки не отнимут у меня сей охоты.

Хотя Пастух притворился, что не понял сих речей, легко проникнув в их смысл, стал он с той поры, елико возможно, избегать разговоров с Галатеей наедине. Однако неудобство положения, в каковое он попал, было столь велико, что, теряя всякое терпение, однажды, когда Леонида услыхала его вздох и спросила о причине, - ибо был он в таком месте, где желали лишь его удовольствия, - он отвечал ей:

- Прекрасная Нимфа, осмелюсь сказать, что среди несчастнейших существ суровее всех обходится фортуна со мною, ибо те, кто испытывает горести, по крайности, имеют позволение жаловаться на них и имеют то утешение, что их жалеют. Я же не осмеливаюсь выказать себя, и горе мое появляется в маске, во всем ему противоположной; и потому вызываю я не жалость, а скорее проклятие, как человек мало разумный. Ах, кабы знали Вы и Галатея, какую горечь пью я в сем месте, воистину счастливом для всякого другого, кроме меня, я убедился бы, что Вы имеете жалость к моей участи.

- Что же требуется, - спросила Леонида, - чтоб утешить Вас?

- Нынче, - отвечал он ей, - нужно мне лишь позволение покинуть этот дом.

- Желаете ли Вы, - сказала Нимфа, - чтобы я поговорила на сей предмет с Галатеей?

- Заклинаю Вас о том, - воскликнул он, - всем тем, что Вы более всего любите.

- Стало быть, Вами, - молвила Нимфа, краснея.

И не обернув головы к Пастуху, она вышла из комнаты, дабы направиться туда, где находилась Галатея. Она нашла ее совсем одну в саду; Нимфа уже начала подозревать, что и со стороны Леониды возникла Любовь к Селадону, ибо представлялось ей, что та ни в чем не преуспела, выполняя данное ей поручение, хоть и не отходила от Пастуха весь день; к тому же ведая, каким оружием разит красота Пастуха, она справедливо рассудила, что он мог ранить не одну, а обеих одновременно. Однако же будучи вынуждена пользоваться услугами Леониды, Галатея как могла притворялась и сохраняла внешне то же отношение к Нимфе, что и прежде. Увидя, что Леонида приближается, она пошла к ней навстречу, дабы справиться о здоровье Пастуха; узнав, что он чувствует себя так же, как и тогда, когда она оставила его, Галатея вновь принялась прогуливаться и, сделав в молчании несколько шагов, обернулась к Нимфе и сказала:

- Скажите же мне, Леонида, был ли когда-либо мужчина, несноснее Селадона, ибо ни мои поступки, ни Ваши уверения не могут внушить ему чувства признательности, каковое он должен испытывать ко мне?

- Что до меня, - отвечала Леонида, - я бы упрекнула его скорее в недостатке ума и в малом мужестве, нежели в отсутствии признательности: ибо я убеждена, что он не в силах понять, какова цель Ваших действий, а ежели он и понял мои слова, то не осмеливается метить столь высоко. И, хоть любя его, Вы своими совершенствами и милостями можете возвысить его до себя, груз его малых заслуг и происхождения опускает его на землю, в чем нет ничего диковинного: ибо из яблони произрастают яблоки, из дуба – желуди, и каждая вещь произведена в соответствии с природою. Так на что же Вы можете уповать, что может произвести отвага деревенщины, как не намерения души грубой и низменной?  

- Я твердо знаю, - ответила Галатея, что громадное различие нашего положения внушает ему чрезмерное почтение, однако же поверить не могу, будто, отдавая себе отчет в подобном различии, он не в состоянии задаться вопросом, по какой же причине я обращаюсь с ним с такою нежностию; разве что любовь к этой Астрее не захватила до такой степени, что он не в силах от нее освободиться.

- Уверяю Вас, Госпожа, - возразила Леонида, - что не почтение, а глупость делают его столь неблагодарным, и хочу признаться, что, как Вы и сами знаете, он, бесспорно, в самом деле любит Астрею; но имей он здравое суждение, разве не стал бы он пренебрегать ею ради Вас – особы, заслуживающей несравненно большего предпочтения? А между тем он так мало замечает сие, что всякий раз, как я говорю ему о Вас, он отвечает мне лишь сожалениями о разлуке со своей Астреей и рисует эту разлуку с такою горечью, что можно подумать, будто пребывание в Вашем доме бесконечно ему докучает. Да хоть сегодня поутру, когда, услыхав его вздохи, я спросила его о причине, он отвечал мне так, что и камни прониклись бы жалостию, а в конце концов попросил, дабы я узнала, не может ли он оставить Ваш дом.

- Ах так! – покраснев от гнева и не в силах рассеять ревнивое подозрение воскликнула Галатея, - признайтесь мне Леонида, он затронул Ваши чувства.

- Правда, Госпожа, он пробудил во мне жалость, и думается мне, раз он так жаждет удалиться отсюда, Вы не должны удерживать его силой: ибо Любовь никогда не загоняют в Сердце кнутом.

- Я вовсе не разумела, - возразила Галатея, - что Вы тронуты к нему жалостию, но не станем более говорить об этом; быть может, когда он поправит здоровье, тогда ощутит последствия той досады, что зародил он во мне, как и действие Любви, каковую пробудил в Вас. Впрочем, говоря откровенно, разрешение уйти будет ему дано не по его, а по моему желанию.

Леонида хотела отвечать, но Нимфа прервала ее:

- Довольно, Леонида, - сказала она ей, - удовольствуйтесь тем, что я долее не продолжаю и ступайте; таково мое решение.

Таким образом, Леонида была вынуждена замолчать и удалиться, столь глубоко оскорбленная, что решила она отныне укрыться у своего дяди Адамаса и не давать себе заботы заниматься сердечными тайнами Галатеи. Последняя же в это самое время позвала Сильвию, одиноко гулявшую в другой аллее, и, против своего намерения вынуждена была, пеняя на Леониду, сообщить Сильвии то, что до той поры от нее скрывала. Сильвия же, хотя и была молода, все же была столь рассудительна, что смогла все поправить, попыталась как можно более оправдать Леониду, взвесив, что, ежели подруга ее раздосадована и вся сия история выйдет наружу, это может принести много позора ее Госпоже. Вот почему она между прочим сказала Галатее:

- Вы хорошо знаете, Госпожа, что никогда не посвящали меня в сию историю. Однако же я поведаю Вам о ней такие подробности, кои докажут, что я знаю обо всем этом более, нежели хотела показать; но нрав мой таков, что сама я не вмешиваюсь в дела, в кои меня не посвящают. Уже некоторое время я заметила особое усердие моей подруги в уходе за Селадоном и заподозрила, что причиною тому – любовь, а не только сочувствие его беде; и так как чувство сие касается до всех нас, я решила, прежде чем поговорить с нею, хорошенько во всем увериться. С той поры следила я за ее действиями пристальнее обычного. И случилось так, что позавчера устроилась я за ложем Пастуха, когда он спал. Немного погодя вошла Леонида; толкнув дверь, она ненароком разбудила его, и после немногих общих фраз принялась говорить о приязни, каковую питает он к Пастушке Астрее, а Астрея к нему. «Поверьте же мне, Пастух, - сказала она, - приязнь сия – ничто перед ценою того чувства, кое ощущает к Вам Галатея». – «Ко мне?» – спросил Селадон. «Да, к Вам, - отвечала Леонида, и не притворяйтесь столь удивленным, ибо знаете, сколь много раз я говорила Вам о том, однако чувство сие не передать никакими словами». – «Прекрасная Нимфа, - возразил Пастух, - я не заслуживаю подобного счастья, да и не верю в него: какую склонность может питать Галатея ко мне, рожденному Пастухом, желающему жить и умереть им?» – «Ваше происхождение, - отвечала подруга, - может быть лишь высокородным, ибо оно дало жизнь стольким совершенствам». «Ох, Леонида, - сказал тогда Пастух, - слова Ваши полны насмешки, но когда бы они и были правдивы, думаете ли Вы, что я забуду, кто Галатея и кто я? Я твердо знаю сие, прекрасная Нимфа, и умею точно измерить степень своего ничтожества и ее величия мерою долга». – «Ах так, - отвечала Леонида, - думаете ли Вы, что Амур мерит теми же мерками, что и люди? Эти мерки хороши для тех, кто продает, либо покупает, и разве Вам не известно, что дарованное не мерят, а поскольку Любовь может быть только дарована, отчего хотите Вы ее измерить мерою долга? Не сомневайтесь же более в том, что я Вам сказала, и, дабы не пренебрегать Вашим долгом, воздайте Галатее и любовью и привязанностью в той же мере, какою она Вам их расточает». Клянусь Вам, Госпожа, что до той поры я воображала, что Леонида преследует свою цель, и мне нет необходимости лгать: начало ее речи меня удивило, но, наблюдая затем, с какою деликатностью ведет она Ваши дела, я премного возблагодарила Вашу власть над нами, хорошо зная, что самое трудное – абсолютно владеть собою, нежели кем-либо другим.

- Милая моя, - ответила Галатея, - знай Вы причину, по коей я ищу приязни Селадона, Вы похвалили бы самое намерение и посоветовали бы то же: ибо помните ли Вы того Друида, что предсказал нам нашу судьбу?

- Помню и весьма, - сказала та, - ведь прошло не так много времени.

[…]

Тогда Гилас ответил: “Быть может, Вы полагаете, славный Пастух, что одержали верх надо мною? Госпожа моя, не верьте сему, ибо это вовсе не так; воистину ни один мужчина не способен и никогда не был столь дерзок, чтобы служить лишь одной Пастушке, да еще настолько холодно, что Вы посчитали бы сию службу насмешкою. Я же влюблялся столько раз, сколько встречал красавиц, и всеми ими я был привечен к моему удовольствию. Какое служение надеетесь Вы обресть в его персоне, ежели он настолько неопытен, что и не знает, с чего начать? Но я, служивший на разные манеры, ухаживавший за особами разного возраста, разного положения и разных характеров, я-то знаю, как к сему подступиться и что должно, а что не должно Вам понравиться; и в подтверждение моих слов, позвольте осведомиться у него, хотели бы Вы знать о его неведении.                               


 

* Оноре д'Юрфе. Астрея. Перевод Н.Т. Пахсарьян // Новые переводы. Хрестоматия в помощь студентам-филологам. Составление и общая редакция Н.Т. Пахсарьян. М.: Издательство УРАО, 2005. С. 73 – 98. Перевод выполнен по изд.: L’Astrée d’Honoré d’Urfé. Ed. Vaganée. Lyon-P., 1925-1928.

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Наш опрос

Ваш любимый французский писатель:

 

 

 

 

 

 

 

 

  Итоги

Антуан Фюретьер

Антуан Фюретьер

Антуа́н Фюретье́р (фр. Antoine Furetière; 28 декабря 1619(16191228), Париж — 14 мая 1688, Париж) — французский писатель и лексикограф XVII века. Биография и творчество Фюретьер был родом из небогатой буржуазной семьи. Учился юриспруденции, глубоко освоил античную...

Антуан Годо

Антуан Годо

Антуан Годо (фр. Antoine Godeau) (24 сентября 1605, Дрё — 21 апреля 1672, Ванс) — французский поэт и священнослужитель, один из первых членов Французской академии. Биография и творчество Кроме академических работ по словарю французского языка,...

Поль Пелиссон

Поль Пелиссон

Поль Пелиссо́н (также: Пеллисон-Фонтанье, Пелиссон-Фонтанье, Пеллиссон-Фонтанье) (фр. Paul Pellisson; 30 октября 1624 , Безье — 7 февраля 1693, Париж), французский литератор XVII века. Биография Пелиссон был родом из кальвинистской семьи. Изучал право в Тулузе...