1. Skip to Main Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer

Н. Т. Пахсарьян

«Большой Гапаль» Поли Констан:

современные вариации на темы рококо

Современные литературоведы, обращаясь к проблеме изучения литературы конца ХХ столетия, справедливо утверждают необходимость говорить о ней «не в терминах литературной периодизации, не стремясь выявить доминирующие эстетические тенденции, а скрещивая различные типы исследований. Вопрошать не только о литературе «в себе» и «для себя», а ставить ее в позицию диалога, или скорее, обнаруживать в ней диалог, в котором она рождается и живет в настоящее время»[1]. Одно из самых оживленных направлений художественного диалога современных писателей – XVIII век. Причины этого достаточно очевидны: если признать постмодернизм в качестве широкого направления современной философско-эстетической мысли, предполагающего не антимодернистскую позицию, а попытку критически осмыслить и «превзойти» модернистское видение, истоки которого – в веке Просвещения[2], особый интерес постмодернистов к этим истокам, оживленный диалог с ними предстает вполне закономерным.  Оставляя в стороне другие виды и формы этого диалога, отмечу явный интерес литераторов конца ХХ в. как к сюжетам эпохи Просвещения («Пятница, или Тихоокеанский лимб» М.Турнье, «Неспешность» М.Кундеры, «Зима красоты» К.Барош или интернет-роман американской писательницы Рут О’Тул « Этот e-mail адрес защищен от спам-ботов, для его просмотра у Вас должен быть включен Javascript »), так и к XVIII столетию как объекту литературной реконструкции – «Червь» Д.Фаулза, «Парфюмер» П.Зюскинда, «Пфитц» Э.Крампа, «Каталог Латура» Н.Фробениуса и т.д.

Роман П.Констан «Большой Гапаль» (1991) входит в этот последний ряд произведений. Автор его – не только писательница, но и преподаватель, профессор французской литературы XVIII в. в Институте Французских исследований для иностранных студентов (Экс-ан-Прованс), знает описываемую эпоху не понаслышке. Стремление воссоздавать в романах то, впечатление о чем получено из собственного опыта жизни, в целом присуще П.Констан: так, проведя большую часть жизни в Африке, она большинство произведений посвящает африканским сюжетам. Другая популярная тема романов П.Констан, жившей в Бразилии, в США, где она читала лекции студентам, - Америка. Однако в случае с интересующим нас романом писательница художественно претворяет не жизненные впечатления, а профессиональные, книжные знания. К тому же изображение прошлого своей страны появляется только в «Большом Гапале». Тем не менее, роман этот не стоит особняком в творчестве писательницы: если не тематика, то проблемы ее произведений постоянно пересекаются, в них всегда затрагиваются вопросы воспитания, детства, положения женщины в обществе и решаются не публицистически обнаженно, прямолинейно, а художественно-фикционально, часто с привлечением мифологических референций. П.Констан называет себя «реалистом, который не терпит реальности и облекает ее в образы»[3]  и подчеркивает роль метафоры в своем литературном воображении, что позволяет ассоциировать ее поэтологические принципы с барокко.

В поэтике П.Констан исследователи не раз обнаруживали следы барочной традиции, в том числе и в романе «Большой Гапаль»[4]. Если, однако, обратиться к проблеме стилизации культурного облика описываемой эпохи в произведении, а не только связать поэтику романа с современной необарочной традицией (конечно, писательница называет среди любимых авторов необарочных «магических реалистов» Г.Гарсиа Маркеса, М.Варгаса Льосу, но, кроме того, – Гюго, Бальзака, Золя, Достоевского и Ж.Жионо, Хемингуэя и Стейнбека[5]), то возникает необходимость проследить взаимодействие текста П.Констан с жанрово-стилевым наследием рокайльного романа – занимающего в начале XVIII столетия ведущее место.   

Следы взаимодействия с рококо обнаруживаются уже в самом начале произведения, когда главная героиня, семилетняя девочка по имени Эмили-Габриэль принимается писать мемуары. Этот парадоксальный (мемуары, которые задумывает маленькая девочка) и обманный (замысел написать мемуары так и не реализуется) ход, тем не менее, весьма значителен, ибо точно погружает читателя в атмосферу начала XVIII в. – эпохи, необычайно щедрой на подлинные и мнимые, политико-исторические и романические воспоминания, секретные и скандальные хроники. При этом суждения Эмили о литературе весьма напоминают упреки романистов раннего рококо по отношению к большому роману барокко: «Меня просто ужасают все эти бесконечные описания, какие-то ненужные подробности, а страницы, исписанные размышлениями о морали, меня приводят в отчаяние. Когда я открываю книгу, мне совершенно не хочется, чтобы взгляд спотыкался на скучных кочках…»[6] Сама П.Констан отнюдь не делает текст романа громоздким и описательным. В миниатюрных главах и разделах романа содержатся практически все ключевые темы рокайльной культуры: любовь и наслаждение, взаимоотношение мужчины и женщины, скандальность и естественность и т.п.; в конспективном виде запечатлены в сюжете жанровые компоненты «восточного» любовного рокайльного романа (история замужества Жюли), «монастырского романа» (история любви Эмили и Танкреда). Наследуя «интерьерный» хронотоп романов рококо, П.Констан разворачивает действие своего произведения в пространстве интерьера: за рамками повествования остаются «героические путешествия» и «сражения» герцога С., любовные путешествия и приключения Жюли представлены в кратком пересказе, а основные фабульные события происходят «в замке С., затем в монастыре С. и вновь в замке С.»(с.9), как гласит ремарка. Предваряя роман списком действующих лиц и указанием места действия, П.Констан, по существу, этим и ограничивает «барочную» театральность своей книги. По крайней мере, вместо пятичастного театрального деления фабулы (к которому эксплицитно или имплицитно прибегали писатели барокко – равно «высокий романист» О. д‘Юрфе или создатель «низовых комических историй» Ш.Сорель), автор разделяет повествование на четыре «времени года», начиная с «Зимы». Однако времена года здесь – прежде всего аллегории возраста, они воссозданы не в природных пейзажах, а скорее в «пейзажах души», в этапах становления личности, ее раскрытия и возвращения к самой себе. Подобно одной из своих героинь – Аббатисе, писательница стремится «всего лишь следовать ритмам времен года» (С. 134), искусно подчиняя этому ритму развитие действия[7]. Ставя в центр романа историю воспитания юной дворянки Эмили-Габриэль, П.Констан не только использует свои знания по этой проблеме (ее диссертация, защищенная в 1986 г., носила название «Воспитание юных аристократок в XVI-XIX вв.»), но и воображение, соединяющее в единое целое дух рококо и атмосферу зарождающегося Просвещения: наиболее тесно связанные с этапами становления героини главы именуются «Дух изыскания», «Дух геометрии», «Вкус счастья», «Дух изящества». История воспитания оборачивается, по общему признанию критики, историей удивительной любви Аббатисы и ее племянницы, парадоксально трансформирующей привычные категории добродетели, святости, веры, придающей им своего рода двусмысленность. Так, любовь к Богу и монашество как форма сакрального брака истолковывается наставницей юной героини явным образом чересчур буквально: «Господь всегда берет в жены аббатис семейства С., между тем как ко всем прочим монахиням испытывает лишь преходящую склонность» (с. 45). В рассуждениях Аббатисы происходит своеобразная фривольная редукция просветительского деизма: она не только полагает, что ее современники «застали как раз тот момент, когда Бог прогнал людей, поручив их земле» (с. 79), но и убеждена, что Бога не волнует, любит ли давшая обет стать  монахиней Эмили юного господина Танкреда, или нет, как его не волнует, любит ли она землянику. Взаимное оправдание разума и наслаждения, тянущееся к традиции рококо, исполнено в романе амбигитивности. Мир монастыря – мир телесных удовольствий, прекрасных предметов туалета, запахов, занятий живописью и чтением романов,  в общем – наслаждения земной жизнью. Но это, кроме того, и мир людей, взыскующих «славы» (Эмили-Габриэль с удивлением узнает, что ее подруга Жюли предпочитает «славе» - «счастье»), и общество женщин, стремящихся утвердить свои собственные принципы существования, без оглядки на тех, кто ассоциирует себя с законами Церкви: «мы наотрез отказываемся выполнять приказы, связанные с политикой, и слушаем только слова Бога», - говорит племяннице Аббатиса  (с. 103).

Обращаясь ко всегда интересующей ее теме женского воспитания, П.Констан как будто солидаризуется с современными теориями феминизма, но одновременно и выбивается из их жестких рамок, едва ли не пародически перепевая извечные феминистские темы. Иронически описаны переживания герцогини де С., замкнутой на своем доме, муже, но столь же иронически – любовные авантюры Жюли де Б.; очарование Аббатисы и Эмили, их самодостаточность уравновешивается разными формами непривлекательности других женщин. Аббатиса с удовольствием узнает, что из «Португальских писем» ее подопечная выносит «отвращение к мужчинам, презрение к женщинам и ненависть к страстям» (с. 64), сама она утверждает, что не любит человечество из-за того, что оно состоит из мужчин и женщин и что в конце концов предпочитает лишь тех, кто ускользает от мира. И она же рекомендует Эмили прочесть «Искусство любви» и «Метаморфозы» Овидия; она же заводит в своем монастыре мужскую гвардию для охраны и развлечения; она же замечает господину Танкреду, что в ее монастыре никто ни на ком не женится и, позволяя Эмили проводить с ним время, называет его «Черновичок». Не в последнюю очередь этот «выход в неопределенность» достигается благодаря нарративной амбигитивности: в романе происходит некое подобие «смерти автора», т.е. авторское повествование сведено к минимуму, авторская позиция тем самым трудно уловима, растворена в диалогах, несобственно-прямой речи, внутренних монологах персонажей. Читатель как будто втягивается в систему доказательств, в логику рассуждений героев, прежде всего Аббатисы – наставницы Эмили-Габриэль, но имеет возможность почувствовать если не превосходство, то возможность и другой логики – например, врага Аббатисы, Кардинала или ее соперницы, Настоятельницы. То, что в глазах Аббатисы представало безукоризненным воспитанием, прекрасной осуществленной мечтой о новой святости, в истолковании Кардинала выглядело «безнравственным поведением монахинь, живущих в мире и согласии с мужчинами» (с.141), и приучением девочки к распутству. Если она видела в позиции Настоятельницы проявление неблагодарности в ответ на ее заботы, то  Панегирист полагает, что «предательство – это практически всегда отчаянная реакция на безразличие и равнодушие» (с.142). Конечно, Аббатиса или Эмили-Габриэль привлекательнее в целом своих идейных противников: религиозный ригоризм Кардинала, замешанный на тщеславии, так же как и амбиции и зависть Настоятельницы приводят к катастрофе (штурм монастыря, насилие над монахинями, убийство Аббатисы), но «самые чудовищные катастрофы трогают даже самые черствые сердца» (с.153), и перемена окружением Кардинала позиции, оценки того, что происходило в монастыре до штурма, лишь усиливает двойственность изображения.

Еще большей неуловимой двойственностью наделен главный символический предмет романа – Большой Гапаль, драгоценный камень, переходящий от одной Аббатисы к другой в течение долгого времени. Причем, вещественная, материальная неопределенность (это как будто бриллиант, но он чудесным образом меняет, в зависимости от обстоятельств, свой цвет, тип блеска и фактуру) соединяется с символической загадочностью Гапаля, не поддающейся однозначной, окончательной расшифровке: отражая индивидуальность той или иной аббатисы, воплощая ее «святость», он еще запечатлевает нечто, что во французской культуре барочно-классицистической эпохи именовалось «je ne sais quoi». Потускнев после смерти Аббатисы, камень возрождается не в руках ее наследницы Эмили, а в момент смерти Жюли – грешницы и самоубийцы, душу которой, правда, отвоевал у Дьявола Ангел – но это не описано, об этом сообщает героине и читателю Панегирист.  

Время, воссозданное в «Большом Гапале», также по-своему амбигитивно. Оно и определено в своих параметрах (это – раннее рококо, эпоха регентства Филиппа Орлеанского, о чем свидетельствует не только ремарка в начале романа, но и описание пиров и забав при дворе Принца О., которые дает Жюли, ее любовная история с Принцем и пр.), и сжато представляет одновременно все культурные модели XVIII столетия – рокайльную, просветительскую, сентименталистскую. Если в начале повествования Эмили семь лет, в конце – пятнадцать; переход от рококо к позднему Просвещению и сентиментализму совершается стремительно: не прошло и восьми лет, как «времена изменились, и женщины больше не думали о любви и развлечениях, как прежде, монахини слишком много философствовали и умничали. Поскольку отныне в моде было печальное и серьезное, удовольствиями пренебрегали, веселости опасались, и жизнь представала лишь чередой покаяний» (с.118); юный господин Танкред отнесен «к той категории людей, которых философы называют «Человеком Естественным. Он как добрый дикарь»; Эмили-Габриель приходит в конечном счете к печальному, даже скорее романтическому, чем сентименталистскому суждению («Я хотела славы, вы мечтали о счастье, но в конце пути тот же крах и те же слезы» - с.208). В хронотопе романа П.Констан свободно встречаются средневековье и Просвещение (юноша, носящий «средневековое» имя Танкред, «куртуазно» вырезает сердце на коре дерева, выражая свою влюбленность), XVII и XVIII столетия (герцог с его военными занятиями, охотой и грубыми пиршествами существует как будто еще в пространстве  «железного века»), мотивы и топосы рококо и постмодернизма интерферируют и взаимно отражают друг друга: фривольность соседствует с сексуальностью, дезабилье – с телесностью, диалектика либертинажа и детерминизма – с релятивизмом свободы.         

Можно сказать, в конце концов, что историческое прошлое, его культурный облик в романе П.Констан не реконструируется и не отражается, оно – посещается вновь[8], и во время этого «перепосещения» читателю эпохи постмодернизма открываются не столько – абсолютные или относительные – истины о прошлом, сколько  неожиданные связи, переклички, ассоциации, бросающие отсвет на самые современные предметы и проблемы.  


ПРИМЕЧАНИЯ

[1] La littérature française contemporaine. Questions et perspectives. Louvain, 1993.

[2] Gontard Marc. Le postmodernisme en France: définition, critères, périodisation // Le Temps des Lettres. Quelles périodisations pour l’histoire de la littérature française du 20ème siècle? Rennes, 2001. P. 283.

[3] См. материалы беседы Н.Мавлевич с современными французскими писателями «Французская литература выходит из чистилища» (Иностранная литература. 1999. № 10).

[4] См., например: Morin, Lisette. Les quatres saisons d’une abbaye baroque // Le feuilleton. 1991. 31 aout.

[5] А в романе «White spirit», переведенном у нас как «Банановый парадиз», критики обнаруживают даже пародию на магический реализм. 

[6] Текст цит. по изд.: Констан П. Большой Гапаль. СПб., 2000. Пер. А.Смирновой. С. 32. Далее страницы указываются в скобках после цитаты. См. также: «Причудливость романов кажется такой одинаковой, как будто воображение имеет строгие границы, между тем как правдивость жизненных историй просто невероятна. Читать жизнеописания гораздо интереснее…» (с. 102) – суждение, вполне органичное в устах читателя начала XVIII в., предпочитающего громоздко-причудливым романам барокко мемуары.

[7] Ср. также слова другого персонажа романа – Танкреда: «Я человек одного времени года, я расцвел с вишневыми деревьями, а теперь наступила осень» (с.184).

[8] См.: Vincent G. Les Terres gastes de la Littérature française du XXème siècle // Editions Caracâra.

Publication de travaux et de recherches   Ученый использует в своей характеристике постмодернистского отношения к Истории термин «visitation», который, хотя и переводится как «посещение», но применяется только для обозначения религиозного праздника, особого сакрального Посещения Девой Марией святой Елизаветы, ожидающей рождения Иоанна Крестителя.

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Наш опрос

Ваш любимый французский писатель:

 

 

 

 

 

 

 

 

  Итоги

Антуан Годо

Антуан Годо

Антуан Годо (фр. Antoine Godeau) (24 сентября 1605, Дрё — 21 апреля 1672, Ванс) — французский поэт и священнослужитель, один из первых членов Французской академии. Биография и творчество Кроме академических работ по словарю французского языка,...

Франсуа де Малерб

Франсуа де Малерб

Франсуа де Малерб (фр. François de Malherbe; 1555, Кан — 16 октября 1628, Париж) — французский поэт XVII века, чьи произведения во многом подготовили поэзию классицизма. В то же время многие сочинения Малерба тяготеют...

Шуази Франсуа

Шуази́, Франсуа-Тимолеон де (François-Timoléon de Choisy, 16 августа 1644, Париж – 2 октября 1724, Париж), французский писатель, священнослужитель, известный трансвестит; возможно, транссексуал. Член Французской академии с 1687 г. Биография По материнской линии...