Е.В. Фейгина

Традиция Ф. Петрарки в творчестве У. Сабы*

Умберто Саба (1883–1957) – третий выдающийся итальянский лирик, которого относят к поэтам-герметикам. Если Унгаретти считается метром герметизма, потому что в его творчестве герметизм обретает черты поэтической системы, Монтале причисляют к герметикам по ассоциативному сходству, то Сабу тоже так характеризуют именно критики, показывая его отличие от «сумеречной» декадентской поэзии. Как и творчество Монтале, поэтика Сабы не вписывается полностью в систему герметизма. Его определяющими качествами обычно называют приверженность классической национальной традиции высокой лирики от Петрарки до романтиков, ясность, прозрачность стиха, а также склонность к самоанализу, к исповеди. В ранних сборниках Сабы «Стихи» (Poesie, 1911), «Своими глазами» (Coi miei occhi, 1912), «Прелюдия и канцонетты» (Preludio e canzonette, 1922) формируется тип поэтического высказывания поэта. В отличие от сумеречной поэзии (например, от стихов Гвидо Гоццано) Саба удивительно органично соединяет классическое мировосприятие и проблематику XX столетия, вырабатывая глубоко индивидуальный стиль.[1] В его творчестве трагические ноты, опыт Первой мировой войны, разочарования, раскаяние и боль подчинены высшему организующему началу. Самой формой стиха и ритмом создаётся образ гармонии:

Всё в этот полдень как бы переснято

с гравюры старой. Площадь городка

кишмя кишит мальчишками – пока

по ней веду я пленного солдата.

Вот из кафе выходит завсегдатай,

Вот булочник – на фартуке мука,

Вот нищий, но опущена рука –

Его шарманка не для супостата.

Прощаясь, пленный отдаёт мне честь;

Наверно, не поёт он за работой,

Но в нём от Ганса Сакса что-то есть.

Он призван год назад, вооружён –

Старик сапожник, резервист, пехота,

влекомый вихрем лист – другим вдогон.

1915 г. (пер.Е. Солоновича)

Перед нами Италия начала двадцатого века. Триест – город, где сосуществуют австрийская и итальянская культуры. Родной город Сабы, образ которого проходит через всю лирику поэта. Упоминание Ганса Сакса не только создаёт временной культурный объём, но ещё и встраивается в ряд воспетых в поэзии ремесленников. «Влекомый вихрем лист» (foglia nel turbine presa) напоминает о быстротечности времени – одном из частых мотивов Петрарки, но само слово «лист» не характерно для поэзии Петрарки, скорее можно вспомнить «Imitazione» Леопарди «Lungi dal proprio ramo,/ Povera foglia frale». Прекрасная Вселенная Сабы включает низменные бытовые подробности, поскольку поэт стремится к объективности:

Старый город

Домой нередко через старый город

Я возвращаюсь. Улицы мрачней

Одна другой. Свет редких фонарей

В непросыхающих желтеет лужах.

…

Здесь морячок с красоткою гулящей,

И старец, всё на свете поносящий,

И за окном закусочной драгун,

В казарме стосковавшейся по воле,

И пленница безумного томленья,

Чьё сердце на приколе,–

Всё это вечной жизни порожденья

И боли.

Немало совпадений в нашей доле.

В их обществе тем чище мысль моя,

чем улочка грязнее,

в которую сворачиваю я.

1912 г. (Пер. Е. Солоновича)

Если Петрарка канонизировал и поэтизировал собственную уникальность, то У. Саба подчёркивал, что хочет быть как все. Одно время такое мировосприятие свидетельствовало об увлечении коммунистическими идеями, кроме того, пребывание среди людей, в толпе успокаивало поэта, страдавшего нервными приступами. Саба пристально всматривается в окружающий мир. Его радуют совпадения чувств и переживаний с другими людьми. В последних трёх строчках дано важное сопоставление с состоянием души автора. Подобное уравновешивание внутреннего и внешнего мира тоже является признаком той классичности, к которой тяготеет мысль поэта.

Поэзия Петрарки является фундаментом, на котором вырастает лирика Сабы. Слово «подражание» мне кажется, тем не менее, неуместным. Дело не только в том, что современный поэт использует сонеты и кансоны, воспевает любовь к Донне и окончательное собрание всех стихов называет «Канцоньере». Саба выбирает для себя тот самый способ взаимодействия с миром, который продемонстрировал когда-то Петрарка. Антитетичность, свободное проникновение в чужие тексты, скрытое цитирование, сопряжение общих мест и выражения собственных чувств – вот тот поэтический код, который использует в своей лирике Саба.[2] Его лирика претерпевает значительную эволюцию. К герметикам его причисляют в 1930-е годы, когда и формируется само понятие поэтической школы герметизма. Саба если и заимствует, то заимствует сам принцип новаторства Петрарки, органично вписывающийся в нериторическую культуру ХХ столетия. Пресловутая проблема романтической изолированности и реалистической невнятности, неубедительности, расплывчатости понятия решается в его поэзии очень интересно. Если задача Петрарки состояла в том, чтобы подтвердить красоту внутреннего мира Поэта цитатами и ассоциациями с античной классикой, раскрыть переживания через канон, как жанровый (поэзия трубадуров и т.д.), так и традиционный поэтический (Овидий, Гораций), то у Сабы подтверждение и оправдание получает внешний мир. Это одна из причин того, почему современный поэт часто прибегает к описательности. Но именно через возможность прочувствовать реальность, пережить события и воплотить их в опыте, выстраивается «объективная» картина действительности. Антитетичность Петрарки предполагает тенденцию расширения и определение границ внутренних переживаний, антитетичность Сабы показывает как разнообразие внешнего мира, так и интенсивность чувств. В стихах раннего сборника «Триест и Донна» (Trieste e una donna, 1910–1912) мы видим сонет, с одной стороны явно напоминающий знаменитый сонет Петрарки «Benedetto sia ‘l giorno, e ‘l mese, et l’anno», а с другой – определяющий поэтику Сабы, его отношение к скрытому цитированию, к антитезе и к стихотворному осмыслению жизненных событий.

Сравним сонет Ф. Петрарки:

Benedetto sia ‘l giorno, e ‘l mese, et l’anno

et la stagione, e ‘l tempo,et l’ora, e ‘l punto,

e ‘l bel paese, ‘l loco ov’io fui giunto

da’ duo begli occhi che legato m’ànno;

et benedetto il primo dolce affanno

ch’i’ ebbi ad esser con Amor congiunto,

et l’arco, et le saette ond’i’ fui punto,

et le piaghe che ‘nfin al cor mi vanno.

Benedette le voci tante ch’io

chiamando il nome de mia donna ò sparte,

e i sospiri, et le lagrime, e ‘l desio;

et benedette sian tutte le carte

ov’io fama l’acquisto, e ‘l pensier mio,

ch’è sol di lei, sí ch’altra non v’à parte.

И У. Сабы:

Se dopo notti affanose mi levo

Che l’angoscia dei sogni ancor mi tiene,

E se da quello il mio male mi viene

Che piú in alto ponevo;

se in ogni strada che vidi sí

vedo adesso una via del bella cimitero,

e della mia stanzetta il tuo pensiero

mi fa un’orrida cella;

quel giorno ancora chiamo il piú felice

dei miei giorni, che in rosso scialle avvolta

ho salutato per la prima volta

Lina la cucitrice.

Прежде всего, ощущается общность настроения при явно различной лексике и стилистическом контрасте. Близкая тональность двух сонетов обусловлена не только одинаковой формой, размером (пятистопным ямбом), звучностью слов (преобладают звуки L, M, S, R). Наиболее интересной особенностью стихотворения Сабы является использование «опорных» слов Петрарки в данном сонете. Они выделены жирным шрифтом. Слово «affanno» («боль» в известном переводе В. Иванова) у Петрарки является ключевым, поскольку оно определяет характер антитезы и даётся во второй строфе, противопоставленным тому восторженному благоговению, о котором говорится в первой строфе. Саба в первой строке говорит о «мучительных ночах» (affanose notti), после которых он пробуждается. В стихотворении Сабы противополагаются ночь и день. Последняя строфа сонета Сабы примерно соответствует настроению первой строфы Петрарки: «тот день уже зову счастливейшим из дней, что окутывает красной шалью Лина –портниха, её приветствую впервые». В этой строфе как и в упомянутом четверостишии Петрарки речь идёт о главном событии стихотворения: первой встрече с возлюбленной. Курсивом выделены слова, соответствующие по содержанию, но отличающиеся по стилю. Дума о возлюбленной в сонете Петрарки (pensiero) – очень важный концепт итальянской поэзии. Pensiero – «мысль», одно из наиболее часто употребляющихся слов Леопарди, мысль которого противопоставлена чувству. У Сабы сказано: дума твоя (pensiero tuo), что можно понимать двояко: мысль поэта о донне или её мысль, одухотворяющая стансы (stanzetta). Дума Петрарки наполняет «carte» (исписанные листы), у Сабы – «стансы» (stanzetta). Giorno у Петрарки входит во многочисленный временной ряд: год, сезон, месяц, день, час; у Сабы есть «день из дней», день противопоставленный ночи, и есть в последней строфе конкретизация «в первый раз», весьма обыденная, по сравнению с высоким стилем Петрарки. Интересно соответствие пространственного ограничения: Петрарка идёт от большего пространства к меньшему. Сначала у него упоминается «paese» затем «loco», т.к. благословенно именно это место. Саба во второй строфе описывает улицу, «которая выглядит прекрасной», но его герой «идёт от кладбища и от своей комнатки», мысль о Донне запирает его в «ужасной келье». В слове «кладбище» можно увидеть метафорический образ: путь от кладбища – «традиция поэтов прежних времён», тогда этому значению соответствует stanzetta, которая переводится как «помещение» и как «стансы». Итог второй строфы Сабы – мысль возлюбленной / или о возлюбленной заключающая поэта «в ужасной келье» – напоминает строку: «Tal m’à in pregion’ che non m’apre né serra» знаменитого сонета Петрарки «И мира нет, и сил бороться нет».

Высокая любовь к даме в поэзии Сабы сочетается с непосредственными чувствами к жене и дочери, в то время как у Петрарки реальная Лаура опоэтизирована настолько, что в неё порой не верили и современники, и даже друзья поэта. Саба откровенно воспевает не только Даму, но и юношескую красоту. Его любовная лирика исполнена драматизма. Если у Петрарки мучения кажутся надуманными, то Саба в жизни действительно жестоко страдал. У него случались приступы депрессии, нервные кризисы. Вызолоченная творческая биография Петрарки преломляется в преодоление собственной судьбы у Сабы.

Его поэзия подтверждает мысль о том, «из какого сора растут стихи». Поразительная смелость буквального заимствования формы Петрарки компенсируется тем, что в золотые рамки сонета могут заключаться бытовые подробности и самые, казалось бы, непоэтичные образы. У. Саба находит свой способ общения с миром. Противопоставлена также чистота стиха и содержание – трагический жизненный опыт. Темами поэзии лирика двадцатого века являются родной Триест, улицы, пейзажи, животные, повседневная жизнь. Эволюция Сабы-поэта гораздо непосредственнее, чем у Петрарки соотносится с его жизненными обстоятельствами.

Важнейшей чертой, несомненно, воспринятой у Петрарки, является введение широкого культурного контекста. Эта тема требует отдельного исследования, отметим некоторые аллюзии. Романтическая традиция дала возможность обращения к самому себе, что трудно было бы представить у Петрарки. В стихотворении «Над моим детским портретом» можно заметить опыт прочтения знаменитого романа Оскара Уайльда, смягчающие элегические ноты напоминают размышления Леопарди.

Com’eri bello, o fanciletto, e come

ne transmuta la vita! Il vestitino

guardo alla marinaia; a simulata

nave t’appoggi, e buoni e dolci hai gli occhi,

quasi intenti a un prodigio, e d’abbandono

e d’ingenua goffaggine una posa.

Altri tempi, fanciullo, altra stagione!

Tedio è il presente, del passato ho solo

Rimirso; l’avvenire è una minaccia.

Как ты хорош был, мальчуган, и как

жизнь всех преображает! Ты стоишь

в матроске, гордо опершись ручонкой

о бутафорский крейсер, а в глазах –

доверчивость и ожиданье чуда.

Ах, мальчик мой! Иные времена!

Ни ты, ни я не дождались чудес.

Действительность тосклива. День грядущий

меня страшит. А плод минувших дней –

раскаяние.

1920г. (Пер. И. Бродского)

Кроме темы красоты, преображения облика жизнью и бесценного опыта раскаяния, которого не имел Дориан Грей, в этом стихотворении есть ностальгия по красоте былых времён, по классической завершённости, которая теперь невозможна, потому что «действительность тосклива». Слово bello, которое часто использовал Петрарка, напоминает об этом образе красоты.

В более раннем стихотворении «Вечерняя зоря на площади Альдрованти в Болонье» слово «belleze» предстаёт как живой персонаж – площадь в городе юности Петрарки– красавица:

На площадь Альдрованти тёплый вечер

нисходит с неба истинным супругом,

к красавице, с которою обвенчан.

Галдят мальчишки, выпятивши губы:

ведь берсальеры встали полукругом,

задравши к небу золотые трубы.

…

сначала песня о прекрасном взоре,

чуть позже – вальс, что будоражит нас,

и, наконец, напев вечерней зори.

И вся ты здесь, Италия, сейчас!

Это стихотворение в полном смысле слова – гимн Италии. И музыкальность, не только образная, но и музыкальность звучания самого стиха, которую тоже часто использовал Петрарка. Образ Италии создаётся с помощью конкретных деталей: площадь, берсальеры, золотые трубы, напев вечерней зори. Петрарка, по выражению Хлодовского, «лишённый муниципального патриотизма» в конгломерате городов-государств, создаёт в поэзии образ Италии, которую и ощущает родиной. Причём Италия открывается как культурное понятие с помощью описания конкретных мест, прежде всего Рима. В стихотворении Сабы ощущается звучание стихов Петрарки.

Поэзия У. Сабы мало переводилась на русский язык, из объёмного сборника «Канцоньере» в антологии Е. Солоновича представлено восемь стихотворений, но и они создают индивидуальный образ итальянского поэта. Солонович переводит максимально точно, подчиняя острые, стилистически сниженные слова гармоничному звучанию поэзии. Двенадцать стихотворений, переведённых И. Бродским, не воспринимаются полностью как стихотворения Сабы. В этих переводах сильно ощущается дуэт двух великих поэтов, голос Бродского не может заглушить ни точность его перевода, ни глубокий пиетет перед Сабой. «Культурное многоголосие», в котором создаются стихи Бродского, в некоторой степени вовлекает в свою орбиту оригинальный текст Сабы. Но и это вписывается в прекрасную традицию русской переводческой школы.

Литература

1. Saba. U. Il Canzoniere. Torino, 1978.

2. Итальянская поэзия в переводах Е. Солоновича. М., 2000

3. В ожидании варваров. Мировая поэзия в переводах Иосифа Бродского. СПб, 2001. С. 132–141.

4. Потапова З.М. Поэзия и проза 1920–1930 гг. // История итальянской литературы XIX–XX вв. М., 1980. С. 197–216

5. Portinari, F. Umberto Saba. Milano, 1963.

6. La critica e Saba. Bologna, 1976.

7. Petrarca, F. Canzoniere. Torino, 1964.

8. Баткин Л.М. Петрарка на острие собственного пера // Баткин Л.М. Европейский человек наедине с собой. М., 2000. С. 240–612.

9. Хлодовский Р.И. Франческо Петрарка // История Литературы Италии Т.1, М., 2000. С. 399–449.

ПРИМЕЧАНИЯ