Г.А. Сорокина

ШВЕЙК И УБЮ КАК ДВЕ ГЛОБАЛЬНЫЕ МОДЕЛИ

«МАЛЕНЬКОГО ЧЕЛОВЕКА»:

ТВОРЧЕСВО Я. ГАШЕКА (1883–1923) И А. ЖАРРИ (1873–1907)

В КУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКОМ АСПЕКТЕ*

В 20-е гг. XX века чешский поэт Витезслав Незвал писал: «Со временем Гашек будет открыт как автор нескольких сотен гениальных творений, чья безмерная смелость и искренность феноменальных гипербол, чистый, классический слог, психологическая дальновидность, революционная направленность, спонтанность воображения и самобытность будут удивлять и захватывать, как фантасмагории Гоголя или Жарри»[1]. Можно привести и другой пример сопоставления Гашека и Жарри, относящийся к в 1965 г., хотя оно возникло уже в совершенно другом контексте. Говоря о Швейке, критик В. Черны занял следующую позицию: «Это гениальный саботажник... Смесь мармелада и экразита... Маленький человек в борьбе с начальством»[2]. Далее, сравнивая Швейка и Убю, он пишет, что Швейк  скорее литературный тип: «Но забудем об искусстве и устыдимся за Швейка», ибо борьба Швейка представляется критику борьбой за прискорбно убогий, почти «убуанский, низкий минимум. Какая-то карманная мелочь, нечто презренное! Швейк жаждет выбраться из этой свалки, вот и все»[3]. На этот выпад против Швейка последовал ответ критика М. Гайковой[4], которая отмечает, что Черны оценил историческое и эпохальное значение пьесы Жарри «Король Убю» с его абсолютным отрицанием, а затем перенес это понимание на Швейка, тем самым определяя его мнимое социальное значение. Подобный перенос М. Гайкова считает «семантической подменой», которая ложным образом актуализирует образ Швейка.

Каковы бы ни были точки зрения критиков, сравнение Швейка и Убю совершенно оправданы. Более того, с культурологической точки зрения оправдано и сравнение творчества Я. Гашека и А. Жарри в целом.

В конце XIX – начале XX вв., в условиях, когда сформировались хорошо отлаженные государственно-бюрократическая, военная и идеологическая системы, превратившиеся в специфическую, практически неуправляемую машину, литература все чаще стала обращаться к образу «маленького человека», этой системой напуганного и загнанного в угол. Таковым, по мнению М. Нёбеля, является Папаша Убю, который представляет собой образ взбесившегося от страха мещанина, противостоящего наступлению нового времени[5]. Пугающей, абсурдной государственно-бюрократической машине противостоит и Швейк, однако его противостояние совершенно иного рода. Можно сказать, что, исходя из одной и той же точки отсчета, Жарри и Гашек двигаются в противоположных направлениях. Если первый смотрит на проблему через «черные очки», подчеркивая отрицательные, отталкивающие черты феномена, усиливая в «испуганном мещанине» образ хама, то второй занимает насмешливую жизнеутверждающую позицию, не отрицая при этом недостатков персонажа, но и не переводя их в сферу деструктивности.

Проанализируем некоторые характерные черты главных героев: короля Убю и Швейка.

Оба персонажа помещены в сферу милитаристской бюрократической системы: Швейк  реальной, Убю  условной и символической. Швейк фактически борется против стоящих у власти убю. Трусливый Убю стремится к героизму за чужой счет; Швейк абсолютно не стремится к героическому и тем самым побеждает. Любой из солдат войска Убю ради выживания должен был бы превратиться в швейка. Сам же Убю стать швейком не может из-за обуревающих его, наряду со страхом, амбиций, корысти и стремления к власти. В образе Швейка Гашек как бы показывает противоядие от опасностей, сопряженных с состоянием перепуганного «маленького человека». Опыт XX века показал реальность как модели Жарри, так и модели Гашека.

Следует подчеркнуть, что и Убю, и Швейк представляют собой маски, т.к. нигде не дается подробного портретного описания героев. Жарри непосредственно подчеркивал, что характерный портрет его персонажа должен быть создан актером «при помощи скрывающей его маски»[6]. Основной чертой Убю становятся Брюхо и, как атрибут среднего буржуа, непременная трость и котелок. Что касается Швейка, то при его описании Гашек ограничился всего несколькими штрихами: коренастая фигура, голубые глаза и добродушная улыбка.

В литературоведении неоднократно подчеркивалась связь обоих персонажей с народными комическими героями, также представляющими собой типизированные маски площадного театра: для Убю это  Гран-Гиньоль, для Швейка  простоватый Гонза. Убю и Швейк являются отражением смеховых моделей, основанных на смешении великого и мелочного. И Гашек, и Жарри создали в своих персонажах маски идиотов. Однако если Убю является воплощением тупой пафосности,  косности и автоматизма, то Швейк притворяется тупым и противостоит любому пафосу. Обе модели оказываются вполне жизнестойкими.

В «Убю закованном» Папаша Убю восклицает: «Мы ничего не сумеем толком разрушить, если не разнесем до основания и сами развалины! Однако я вижу для этого лишь один путь  воздвигнуть взамен великолепные и весьма благоустроенные здания»[7]. По стилю это высказывание сходно с сентенциями Швейка, но, произнесенное в агрессивно-пафосной манере, свойственной Убю, оно скорее напоминает известные политические лозунги XX столетия.

Говоря о Жарри и Гашеке ни в коем случае нельзя ограничиваться рассмотрением их персонажей, необходимо анализировать не только их литературное, но и поведенческое творчество, ставившее обоих в положение маргиналов. Дело в том, что оба они следовали достаточно конфликтной модели поведения, вступавшей в противоречие с консервативными нормами общества. Известно, что поведенческое творчество носит социально-преобразующий характер, если оно входит в резонанс со своей эпохой, т.е. если существует объективная необходимость в таком типе поведения, в такой  личности, которая расшатывает косные устои. Постепенно этому типу поведения начинают подражать, общество таким образом осваивает новые модели и обретает известную степень свободы. В случае как Жарри, так и Гашека мы, несомненно, имеем примеры именно такого социально преобразующего поведенческого творчества. Мифология Парижа и Праги того периода тесно связаны с многочисленными историями, анекдотами, скандальными хрониками, отражающими эпатажные, шутовские выходки Жарри и Гашека. В культурологическом контексте эпохи эти поведенческие формы следует рассматривать в том числе и как проявления их личной свободы. И Жарри, и Гашек были склонны к самопародии и намеренно распространяли о себе самые невероятные слухи и анекдоты, оба были известными мистификаторами и импровизаторами, оба прибегали к использованию особого языка, в т.ч. обсценной лексики, которая связана с традициями народной смеховой культуры. Будучи включена в литературные произведения, она вызывала шокирующий эффект в обществе.

Вместе с тем, аналогично тому, как отличаются Папаша Убю  и Швейк, отличаются друг от друга и стили поведения их создателей. Несмотря на то, что оба писателя являлись воплощением сатирического поведения, подразумевающего смеховое начало, смотрящий на мир через «черные очки» А. Жарри все более склонялся к макабрическому поведению и, намеренно отождествляя себя  с  образом своего героя, постепенно срастался  с созданной им самим маской Убю. Достаточно вспомнить яркое описание в одной из глав романа А. Жида «Фальшивомонетчики»[8]  пугающего появления Жарри, который стреляет в салоне из пистолета. Это описание соответствует свидетельствам других современников Жарри. Действительно, Жарри несколько раз  стрелял в людей. По словам М. Нёбеля, Убю стал для Жарри «средством самоутверждения  его собственной, только для него существовавшей духовной «свободы»[9]. Отождествляя себя с этой маской, Жарри становился носителем деструктивного начала, в конце концов погубившего его самого.

Что касается Я. Гашека, то для сравнения следует привести отрывок из воспоминаний его друга писателя И. Магена. «Уверяю вас, когда этот человек на веранде кабачка «У новой Праги» начинал рассказывать какую-нибудь историю, в выдумке никто не мог с ним сравняться. [...] Гашек обычно начинал, потом кто-то развивал его выдумку, а затем все превращалось в общий треп. Трепом все это было уже с первых слов, но мне всегда доставляло тайную радость то, как Гашек уже в самом начале выкрадывал из корзины фантазии все без остатка, не оставляя другим ни огрызка.  Гашек был легкий человек, а мы  тугодумы»[10]. Этот отрывок наглядно показывает особенности творческого, созидательного характера Гашека и его комической риторики в противовес деструктивным тенденциям А. Жарри.

Интересно, что среди многочисленных скандальных похождений Гашека также есть эпизод с пистолетом. Как-то ночью он был задержан полицией за стрельбу на улице. Оказалось, что это был заткнутый пробкой игрушечный пистолет, который производил  столь же громкий звук, как и настоящий. Вся ситуация носила таким образом хотя и эпатажный, но игровой и безвредный характер.

Гашек во многом вырабатывал и формировал маску Швейка, глупца, простака и хитреца одновременно, в своих публичных выступлениях, театральных представлениях, устном рассказе в кабаре, пивных и трактирах. Швейк, таким образом, являлся выражением его собственной шутовской маски.

Культурологическая общность творчества Гашека и Жарри проявляется и в их сближении с дадаизмом. Многие исследователи дадаизма отмечают, что истоки Дада восходят к первым годам XX в., что его следы отмечаются в движениях, вызванных общим интеллектуальным кризисом Первой мировой войны. В формировании «духа дадаизма» следует учитывать его раннюю предысторию, своего рода «портретную галерею предков»[11]; к ним, наряду с другими, относится и Жарри. М. Сануйе, размышляя о критериях, которым должны отвечать «произведение, идея или поступок, чтобы быть отнесенными к Дада»[12], отмечает со ссылками на свидетельства представителей дадаизма, что именно дадаизм породил новый образ жизни, «выражавшийся в поэтизации поведения и в диалектическом аморализме»[13]. Для дадаистов Жарри стал поистине культовой фигурой, повлиявшей на природу творческого процесса и определившей лицо эпохи[14].

Чешский писатель Ф. Лангер с свою очередь замечает: «Для того чтобы была оценена сюрреальность гашековского типа насмешек, гротеска и издевок, часто граничащих просто с вызывающей нелепостью, должны были пройти десятилетия. Должна была отойти пора футуризма и дадаизма (в особенности последнего), экспрессионизма и всяческих иных, более абстрактных, течений. И конечно, между Гашеком и нами должен был возникнуть Швейк, где гашековская насмешка над миром и его безразличие к стилю достигли уровня монументальности  только после этого отпали прежние возражения»[15]. Сближение Гашека и Дада мы находим в работах чешского критика К. Тейге, среди которых следует обратить внимание на статью «О юморе, клоунах и дадаистах»[16]. В качестве сближающих Гашека и дадаистов черт он приводит сопротивление конвенциональной логике, метод намеков, шифра, принцип отдаленных и моментальных ассоциаций и очевидный, непосредственный физиологический эффект.

Следует отметить, что многие деятели культуры, даже не останавливаясь специально на сравнении творчества Я. Гашека и А. Жарри, тем не менее, проводили явные параллели между ними, ощущая очевидную связь. В частности, чешский режиссер Э.-Ф. Буриан в спектакле «Похождения бравого солдата Швейка» использовал некоторые реплики из пьесы Жарри «Король Убю».

Несмотря на очевидные различия в отношении к действительности, Жарри и Гашек сходны тем, что в своем творчестве они отразили нетрадиционный взгляд на традиционное общество, когда принятые в социуме нормы и трактовки исчезают в смехе, ликвидирующем абсурд.

ПРИМЕЧАНИЯ