Э.Н. Шевякова

СВОЕОБРАЗИЕ ХУДОЖЕСТВЕННОГО СИНТЕЗА

ВО «ФРАНЦУЗСКИХ» РОМАНАХ МИЛАНА КУНДЕРЫ*

В многоголосье современного французского романа слышны «голоса» и явственны традиции «наивного» романа классического реализма и романа экспериментального, романтические идеи и постмодернистские «ризомы», современные научные представления о времени и пространстве, мифологические структуры, возможности психоанализа, достижения современной лингвистики, опыт кинематографа, мировой художественной культуры. И все эти тенденции и традиции, обновляясь, видоизменяясь при взаимоосвещении, – подчинены единому смыслу – воплотить «тотальное Знание» (Сартр) о мире и человеке.

Тяготение культуры ХХ в. к духовной интеграции проявляется в разных формах. Тотальный роман – при всем его многообразии, вариативности, индивидуально-авторском новаторстве и непредсказуемости – строится как структурная целостность. Экспериментальная форма самоорганизующегося, самопорождающегося постмодернистского текста, воплощая нелинейное мышление, порождает деструктрированное единство множественного.

Но реальная практика французского романа ХХ в. – емче, глубже и «мудрее» всех схематических построений, она свидетельствует о многообразии эстетических поисков, о взаимодействии в предела одного целого разнонаправленных  художественных тенденций, об обновлении романа ХХ в., а не о «смерти романа», которая провозглашается вот уже почти целое столетие.

«Французские» романы Милана Кундеры [3] (характерно, что французский исследователь современной литературы Лоран Флиэдер в работе «Современный французский роман» [6] в главе «Философская традиция» наряду с произведениями Жана-Мари-Гюстава Леклезио и Мишеля Турнье рассматривает и романы Милана Кундеры), в которых одновременность разных восприятий, точек зрения, оттенков мысли, их разнонаправленность «стирает», делает эфемерным поступок, факт, словно порождая универсальное сомнение, – читаются как прорыв в новое мировосприятие, ибо они расшатывают одномерные, устоявшиеся представления о человеке, жизни, смерти. В одномерном обнаруживается противоречивость и динамика. Разоблачается социальная, этическая, интимно-психологическая мифология.

Герои представлены «у черты», «у порога», они взаимозависимы и разобщены, непостижимы для других и для себя, взаимообратимы их слова, поступки, чувства, их жизнь – некий танец по кругу. Недаром один из романов М. Кундеры так и назывался: «Вальс на прощание». Вальс – «старинный» танец: герои как будто любят, дружат, пытаются постичь себя, «другого», но это всегда (в любом романе) – «прощальный» вальс – прощание с абсолютными ценностями, с мечтой о неповторимо-личностном в человеке, о взаимопонимании, – вальс непостижимых, взаимообратимых слов, чувств, отношений.

Само название «французского» романа Кундеры «Подлинность» погружает нас в многомерный мир культурологических исследований ХХ в., в которых «идентичность» – одно из основных понятий, рассматриваемых в философском, логическом, психологическом, социологическом, антропологическом планах. В романе Кундеры проблема идентичности приобретает универсальный смысл. Неклассическая философия «обезбоженного» века, интерсубъективного информационно-коммуникативного пространства уже не понимает идентичность как самотождественность и определяет новый аспект проблемы.

Поскольку в неклассической философии исчезает представление о целостном субъекте, он оказывается принципиально «фрагментированным человеком» (Ж. Деррида), деперсонализированным («смерть субъекта»), т.е. незавершенным, «становящимся», то и идентичность такого «дивида» постоянно ускользает. И весь роман Кундеры – это поиск постоянно утрачиваемой идентичности в незавершенной, несамотождественной личности, попытка «остановить мгновенье» и придать целостность, «подлинность» ускользающему, «длящемуся» (А. Бергсон) [1]. Роман Кундеры художественно запечатлевает важнейшую особенность неклассической философии – темпоральность: идентичность существует лишь во времени, в становлении (Ю. Кристева писала: «От одной идентичности к другой»).

Отказ от идентичности потому и становится программным для постмодернизма, так как это отказ от «ставшего», самому себе равного. Постмодернисты же декларируют «уникальность вечно становящегося момента», «суверенного момента» (Ж. Батай), в котором и проявляется уникальность личности (т.е. ее не идентичность самой себе). И для постижения такой уникальности нужен некий особый язык, НЕ понятийный. Роман Кундеры – поиск языка, которым можно постичь, «схватить» человеческую уникальность в моментах становящегося бытия.

Ускользающий смысл слов, чувств, поступков, дублирование ситуаций в разных вариантах, повторы, звучащие как заклинания каждый раз с чуть изменившимся смыслом, воплощают попытку постичь, что значит «быть собой», расшифровать понятие «на себя непохожа», когда так многолик человек, и постоянно меняется, и многолик тот, кто его воспринимает, и этот воспринимающий тоже постоянно изменяется, но ведь может быть еще и обман зрения, и важна также роль воображения, настроения и того, которого воспринимают и воспринимающего, физиологические причины, биологические, та роль, которую каждый играет перед собой и перед другими, и влияние штампов поведения, массовой культуры, полузабытых детских видений, воспоминаний, имиджа – «двери заколочены».

Проблема идентичности в романе гипотетические начинает постигаться и как попытка диалога с «другим». Немецкий философ и социолог Ю. Хабермас писал: «Как только вертикальная ось молитвы смещается в горизонталь межчеловеческой коммуникации, отдельному человеку уже не реализовать свою индивидуальность в одиночку; окажется ли его выбор собственной жизненной истории успешным или нет, зависит от «да» или «нет» других [5, с. 299]. Но поскольку «другой» в романе Кундеры столь же децентрированный «дивид», то оппозиция «я» – «другой» становится проблематичной, а следовательно и попытка постижения своей «подлинности» в диалоге с «другим».

В романе воплощены реально усложняющиеся представления о сущности человека, человеческой психики, о соотношении психической и физической жизни человека, о феномене сна, воображения, фантазии и их связи с реальностью современные представления, об отсутствии абсолютного времени, его относительности и всевластии. Функционален мотив «страшно мигнуть», ибо каждый миг – всё иное и все иные, и необходимо удержать этот миг как истину, и невозможно… В романах Кундеры – философа, мыслителя отразились и его раздумья над концепциями Ж. Лакана о структуре человеческой психики; о соотношении Воображаемого, Символического и Реального [4], и размышления над фрейдовскими теориями, и идеями экзистенциалистов о глубинной разорванности человеческой психики, и над постструктуралистскими теориями «принципиально лишенного целостности человека Новейшего времени» [2, с. 75]. Кундера «демонтирует» «разумные» понятия, линейные категории, «универсальные» доктрины, «абсолютные» истины, одномерные концепции сознания, личности и, воплощая новую модель мышления, «конструирует» полицентрический, плюралистический мир «становящейся» во множестве вариантов истины, «открытый» мир, принципиально не сводимый ни к чему авторитарному, догматическому, «ставшему».

С другой стороны, герои романа хотят нащупать хоть одну-единственную «устойчивую точку опоры в этом лишенном ценностей хаосе, которым является мир» [3, с. 246], мир – ловушка, где уже «не ясно – жизнь это или смерть». В размытых границах реальности-сна-воображения, в их взаимопереходах и взаимоотражениях, в кажимости и повторах выявляется в романах Кундеры и прозрение в неповторимом – родового, всеобщего (М. Хайдеггер понимал идентичность как всеобщность бытия), и в то же время р е а л ь н а я  трагедия «обезличивания» человеческой личности.

Иронизируя над стереотипами массового поведения, Кундера вводит в роман образ «старого троцкиста», то цитирующего Маркса, то говорящего о Боге, «знающего» психоанализ и постмодернистскую поэзию, занимающегося «рекламной кампанией в пользу похоронного бюро» [3, с. 180] – господина Леруа, заставляющего вспомнить флоберовского господина Омэ, который тоже рад был всегда «высказаться по любому поводу в любом направлении». Но господин Леруа – не просто «diseur de rien» ХХ в., это воплощенная идея симулякра; постмодернист (в популярно-массовой интерпретации), все отвергающий, жонглирующий разными идеями, сталкивая их, «опустошая», доводя до алогизма, и тем самым обнажая их пустоту, как ему кажется. Идея экзистенциального выбора, изменение мира, смысл жизни – все оказывается предельно просто: «Туалетная бумага, подгузники, стирка, жратва. Вот священный круг, предназначенный для человечества, и наша задача состоит не только в том, чтобы обозначить, установить и ограничить этот круг, но и чтобы сделать его как можно более прекрасным, превратить его в некий ангельский хорал» [3, с. 280].

В многоуровневой иронии Кундеры иронически окрашивается и сам постмодернистский бунт против всего нормативного, и тем самым – объективируется. Многозначен мотив «зеркала», который может быть понят и как «размывание» индивидуального, но в контексте романа имеет и другое значение. Используя постмодернистскую повествовательную технику, Кундера предлагает современнику «зеркало», смастеренное в самой новейшей манере, но все же сохранившее некоторый эффект «отражения».

Горькая ирония над «жизнью в коллективе под неусыпным надзором» [3, с. 258], над «непременным оптимизмом» и неприкрытым цинизмом культа «гимна жизни», когда сброшенную над Хиросимой атомную бомбу «весело» называют «мальчуганом» («little boy») [3, с. 183]; стремление понять, чтó есть «единственная и неповторимая в бесконечной череде себе подобных», желание освободиться от «личин», штампов массового поведения, вернуть «свое заблокированное у нее в голове имя» (3, с. 296); «идти в одиночку против толпы» (3, с. 292); «свобода стоять лицом к лицу с миром, который мне вовсе не мил» (3, с. 208), – все эти чувства и идеи, причудливо объединяющие «постмодернистскую чувствительность» и традиционный гуманизм, свидетельствуют о философско-психологической сущности того слова о человеке, которое создается романом Кундеры как неким вариантом промежуточных художественных форм между тотальным романом и «становящимся» постмодернистским текстом, характерных для культуры конца ХХ столетия.

В «пропавшем бесследно человеке» – обрамляющий мотив романа, в «заблудившемся» времени автор тщетно ищет «identité» – подлинность, сущность, индивидуальность. И над круговертью масок – боль. В романах Кундеры «вопрошаются» проблемы идентичности, возможности выбора личного поведения, сон и явь, любовь и физиология, глубины сознания и подсознания, проблемы массового сознания, своеобразия мирочувствования времени. Переосмысление традиционных понятий, пересечение их с новыми представлениями, теориями и открытиями рождает новое знание о мире и человеке.

ЛИТЕРАТУРА

1. Бергсон А. Опыт о непосредственных данных сознания. Материя и память // Собр. соч.: В 4 т. М., 1992. Т. 1.

2. Ильин И. Постмодернизм. Словарь терминов. М., 2001.

3. Кундера, Милан. Неспешность. Подлинность. М., 2000.

4. Лакан Ж. Функция и поле речи и языка в психоанализе. М., 1995.

5. Постмодернизм: Энциклопедия. М., 2001.

6. Flieder L. Le roman français contemporain. P., 1998.