Можарова М.А. «Презревший правды глас, и веру, и закон...» : (К 190-летию Отечественной войны 1812 года)

Размышляя о законах миропорядка, о роли личности в истории, юный Пушкин в стихотворении «Воспоминания в Царском Селе» явил удивительно зрелое с философской и исторической точек зрения видение событий 1812 года. Наполеона – владыку полумира – поэт назвал «бичом вселенной», царем, «венчанным коварством и дерзостью». Утоленная жажда власти, презрение к человечеству не стали залогом подлинного величия. В нравственной глухоте этого человека Пушкин увидел истоки его исторической слепоты.

В гордыне возмечтав мечом низвергнуть троны?

Отчего же в стихотворении «Наполеон», написанном по получении известия о смерти «самовластительного злодея», поэт назвал Наполеона «великим человеком»? Отчего должен быть «омрачен позором тот малодушный», кто «безумным возмутит укором его развенчанную тень»? Отчего над «великолепной могилой» «луч бессмертия горит»?

В последних строках стихотворения Пушкин ответил на эти вопросы:

Историческое значение наполеоновского нашествия – пробуждение русского национального самосознания. «Могучий баловень побед», превратившийся в «изгнанника вселенной», был орудием Промысла Божия. Но прежде чем явиться в роли сурового врачующего средства для России, отдавшей себя в добровольный духовный плен, он стал орудием наказания для Европы, впавшей в грех вероотступничества и идолопоклонства.

Наполеоновский «грозный век» в лаконичных и ярких картинах представлен И.В. Киреевским в повести «Остров» (1838 г.): «Но вдруг на Западе переломился порядок: взволновался народ, разыгрались страсти, рухнул престол, полилась кровь, падает Церковь, законы ломаются, все устройство вещей ниспровергнуто». Размышления русского философа и писателя о событиях французской революции сопровождаются указанием на «кровавый пожар на Западе» как на неизбежное и заслуженное возмездие: «Страшно смотреть, как Небо карает народ. <...> Что-то будет с просвещенным человечеством? <...> для чего Провидение послало или, по крайней мере, допустило это страшное явление? <...> Из брожения беспорядка выйдет ли лучший порядок? <...> Или, может быть, эта кровь, эти жертвы – только страшное наказание просвещенному человечеству за ложь в его просвещении, – очистительное наказание человеку за расслабление его сердечных сил, за вялость и ограниченность его стремлений, за притворство в вере, за корыстное искажение святыни, за несочувствие к угнетенным <...> за оскудение любви?..» «Но кто знает? <...> Может быть, бедствия царств и людей посылаются им для того, чтобы разбудить заснувшие силы ума, настроить в гармонию расстроенные звуки души и натянуть новые струны на ослабевшее сердце человека?»

«Но вот решается задача Европы, – продолжает Киреевский. – Пришел человек, задумчивый и упрямый; в глазах – презренье к людям, в сердце – болезнь и желчь; пришел один, без имени, без богатства, без покровительства, без друзей, без тайных заговоров, без всякой видимой опоры <...> Вся Европа страдала под его могуществом и с ужасом называла его Великим!» В голове этого человека «одна мысль задавила все другие: мысль блестящая и тяжелая, как царский венец; удивительная, как Египетская пирамида; но сухая и бесплодная, как голый утес посреди океана, и холодная, как глубокий снег севера, и страшно-разрушительная, как бы пожар огромной столицы, и бесцветная, как музыка барабанов. И справедливое Провидение послало ему судьбу его по мысли его».

Не Европе, однако, суждено было положить конец владычеству того, кто «нагнул перед собою вольнолюбивые головы», заковал народы в цепи, приказал им «умирать за его имя, за его прихоти, за богатство его низкой родни». Властелин, перед которым падали царства, силе которого, казалось, не было границ, ушел с исторической арены только тогда, когда выполнена была его промыслительная задача в отношении России: «Исполин пал. <...> В великодушном самоубийстве сгорела древняя столица; его дружина погибла в снегах Севера; его царский венец на главе другого; его барабаны замолкли; его могущество в рассказе школьных учителей» [1].

«Действие совершено. Последняя роль сыграна. Актеру велено раздеться и смыть сурьму и румяны: он больше не понадобится», – читаем в «Войне и мире» Толстого. Проходящая через всю книгу мысль о том, что «ход мировых событий предопределен свыше», отчетливо выражена в авторском комментарии повествования о Наполеоне. Начиная с французской революции, пишет Толстой, «приготовляется тот человек, который должен стоять во главе будущего движения и нести на себе всю ответственность имеющегося совершиться». Человек «без убеждений, без привычек, без преданий, без имени, даже не француз, самыми, кажется, странными случайностями продвигается между всеми волнующими Францию партиями и, не приставая ни к одной из них, выносится на заметное место». Попытки этого человека «изменить предначертанный ему путь не удаются: его не принимают на службу в Россию, и не удается ему определение в Турцию. Во время войн в Италии он несколько раз находится на краю гибели и всякий раз спасается неожиданным образом. <...> Он один, с своим выработанным в Италии и Египте идеалом славы и величия, с своим безумием самообожания, с своею дерзостью преступлений, с своею искренностью лжи, – он один может оправдать то, что имеет совершиться». Толстой убежден в промыслительном значении всех событий жизни Наполеона: пока «роль его» еще была не кончена, «миллионы случайностей дают ему власть, и все люди, как бы сговорившись, содействуют утверждению этой власти», но как только нашествие «достигает конечной цели – Москвы», «все случайности постоянно теперь уже не за, а против него». Упорствующий в слепоте своей гордый ум, рассудочная злая воля «великих людей», по убеждению автора «Войны и мира», не противоречит их роли «ничтожнейших орудий истории» [2].

Толстому, в котором, по словам Н.А. Бердяева, «живет плоть и кровь русской истории» и сам он – «живое опровержение рационализма», в «Войне и мире» удалось проникнуть «силой религиозной интуиции в первоосновы души человеческой и души народной» [3].

Война 1812 года стала для толстовских героев, говоря словами И.В. Киреевского, «очистительным страданьем». В книге отчетливо выявлена внутренняя связь между личной и исторической катастрофами. Причины у них общие: стремление к абсолютной, ничем не ограниченной свободе, обольщение ложными идеалами, измена традициям, прежде всего нравственным. И путь спасения и очищения также один – покаяние.

Современник Толстого святитель Феофан Затворник писал: «Но припомним двенадцатый год: зачем это приходили к нам французы? Бог послал их истребить то зло, которое мы у них же переняли. Покаялась тогда Россия, и Бог помиловал ее». Святой русский подвижник, ясно видя, что «урок» 1812 года начал уже забываться, пророчески предупреждал: «Нас увлекает просвещеннная Европа... Да, там впервые восстановлены изгнанные было из мира мерзости языческие; оттуда уже перешли они и переходят и к нам. Вдохнув в себя этот адский угар, мы кружимся как помешанные, сами себя не помня <...> Если опомнимся, конечно, ничего не будет; а если не опомнимся, кто весть, может быть, опять пошлет на нас Господь таких же учителей наших, чтоб привели нас в чувство и поставили на путь исправления. Таков закон правды Божией: тем врачевать от греха, чем кто увлекается к нему» [4].

Удивительно перекликаются с размышлениями святого старца простые, вырвавшиеся из сердца слова русского офицера Василия Денисова, в сильных и резких выражениях делавшего свои замечания по поводу «глупостей», совершавшихся в Петербурге: «Пг’ежде немцем надо было быть, тепег’ь надо плясать с Татаг’иновой и m-me Кг’юднег’, читать... Экаг’стгаузена и бг’атию. Ох! спустил бы опять молодца нашего Бонапаг’та. Он бы всю дуг’ь повыбил» [5]. Невольно вспоминается и мудрое афористичное высказывание автора «Горе от ума»:

Наполеоновское нашествие, приведшее русский народ к великой славе и ставшее важнейшим событием в духовной истории России, несомненно, продолжает оставаться живым уроком и для современности.

1. Киреевский И.В. Полн. собр. соч.: В 2 т. М., 1911. Т.2. С.178, 179-182, 186, 203.

2. Толстой Л.Н. Полн. собр. соч.: В 90 т. М.; Л., 1928-1958. Т.12. С.245, 240-244.

3. Бердяев Н.А. О религиозном значении Льва Толстого // Вопросы литературы. 1989, № 4, С. 273, 272.

4. Святитель Феофан Затворник. Краткие мысли на каждый день года по церковному чтению из Слова Божия. Издание Свято-Успенского Псково-Печерского монастыря. 1991. С. 186.

* Можарова М.А. «Презревший правды глас, и веру, и закон...» : (К 190-летию Отечественной войны 1812 года) // Филология в системе современного университетского образования. Вып. 5. М., 2002. С. 123 – 126.