Н.Д. Котовчихина

А.М. ГОРЬКИЙ И М.А. ШОЛОХОВ:

К ПРОБЛЕМЕ ТВОРЧЕСКИХ ВЗАИМОСВЯЗЕЙ*

Переосмысление литературного процесса ХХ в. привело к тому, что некоторые исследователи впадают в крайности в оценке жизни и деятельности многих художников слова. К числу таких авторов относится Алексей Максимович Горький. О нем сегодня говорят редко и больше в негативном плане как о буревестнике революции, певце босячества, придворном писателе И.В. Сталина, человеке, стоявшем у истоков метода социалистического реализма, вогнавшего советскую литературу в жесткие нормативные рамки. Правда, некоторые исследователи (Д. Резников, В. Баранов и др.) пытаются противостоять негативной антигорьковской тенденции. Но пока тщетно. Поколение старших исследователей творчества Горького ушло, а молодые критики подчас забывают о том, что Горький был человеком своей эпохи, трудной, трагической. Нельзя не учитывать и того, что широкий читатель пока еще мало знаком с эпистолярным наследием Горького, в котором жизненная позиция писателя ощутима не как бравурно оптимистическая, а как раздумчиво трагическая. Первым толчком к подобному осознанию фигуры Горького стала публикация его «Несвоевременных мыслей», а также более поздних статей Горького («Интеллигенция и революция», «О трате энергии», «Все о том же»), некоторых писем Горького к Сталину и другим партийно-государственным деятелям, московского дневника Р. Роллана, мемуарных очерков о Горьком Е. Замятина В. Ходасевича, «Железной женщины» Н. Берберовой, переписки И. Гронского и А. Овчаренко, воспоминаний очевидцев о последних днях жизни писателя, выход нового издания книги И. Шкапы «7 лет с Горьким», книги В. Осипова «Тайная жизнь Михаила Шолохова. Документальная хроника без легенд». Все это изменило, углубило наше представление о Горьком, его сложной, трагической жизни, огромном вкладе в русскую культуру ХХ в.

Нужно сказать о поддержке, которую по мере возможности оказывал Горький писателям. Сам находясь в 30-е гг. во внутренней эмиграции, практически запертый, отгороженный от внешнего мира в особняке на Малой Никитской, он делал, что мог для писателей, преследуемых РАППом. К числу их относился М.А. Шолохов. Одним из первых Горький поддержал молодого автора «Донских рассказов». Внимательно следя за творчеством Шолохова, Горький высоко оценил роман «Тихий Дон». Он писал: «Шолохов, судя по первому тому, – талантлив… Каждый год выдвигает все более талантливых людей. Вот – это радость. Очень, анафемски талантлива Русь»[1]. Из письма Е.Г. Левицкой в 1931 г. видно, что Шолохов общался с Горьким. Переписка двух писателей интересна. Она свидетельствует о том, как нелегко складывались судьбы этих талантливых людей, как хотелось им понимания и поддержки со стороны читателей и критики и как, в сущности, они были одиноки. Тем более важным представляется тот факт, что Горький находил время и духовные силы для того, чтобы поддержать Шолохова, хотя подчас это было не безопасно для него самого. Письма Шолохова к Горькому откровенны, что свидетельствует о том, что Шолохов был уверен в порядочности Горького, считался с его мнением. В одном из писем Шолохов делится своими мыслями о судьбе крестьянина-середняка. Между строк читается тревога и предвидение нелегкой доли труженика. Он пишет: «Думается мне, Алексей Максимович, что вопрос об отношении к среднему крестьянству еще долго будет стоять и перед нами, и перед коммунистами тех стран, какие пойдут дорогой нашей революции. Прошлогодняя история с коллективизацией и перегибами в какой-то мере подтверждает это»[2]. В том же году Шолохов сетует на жестокость РАППовской критики по отношению к роману «Тихий Дон»: «Некоторые ортодоксальные вожди РАППа, читавшие шестую часть, обвинили меня в том, что я будто бы оправдываю восстание, приводя факты ущемления казаков Верхнего Дона. Так ли это? Не сгущая красок, я нарисовал суровую действительность, предшествующую восстанию… Желание уничтожить не классы, а казачество… Я же должен был, Алексей Максимович, показать отрицательные стороны политики раскулачивания и ущемления казаков-середняков, так как, не давши этого, нельзя вскрыть причин восстания. А так, ни с того ни с сего не только не восстают, но и блоха не кусает. У некоторых собратьев моих, читавших шестую часть и не знающих того, что описываемое мною – исторически правдиво, сложилось заведомое предубеждение против шестой части. Они протестуют против «художественного вымысла», некогда уже претворенного в жизнь… Непременным условием испытания мне ставят изъятие ряда мест, наиболее дорогих мне (лирические куски и еще кое-что). Занятно то, что десять человек предлагают выбросить десять разных мест. И если всех слушать, то ¾ нужно выбросить… У меня есть такая фраза: «Всадники (красноармейцы) безобразно подпрыгивая, затряслись на драгунских седлах». Против этой фразы стоит черта, которая так и вопит: «Кто?! Красноармейцы безобразно подпрыгивали? Да разве можно так о красноармейцах?! Да ведь это контрреволюция!». Шолохов пишет и о том, что особенно наболело, о Малкине: «В шестой части я ввел «шелкоперов» от советской власти (парень из округа, приехавший забирать конфискованную одежду, отчасти обиженный белыми луганец, комиссар девятой армии Малкин – подлинно существовавший и проделывавший то, о чем я рассказал устами подводчика…). Эти самые «загибщики» искажали идею советской власти»[3].

Горький услышал Шолохова и вступился за писателя. Он написал Фадееву: «Я, разумеется за то, чтоб напечатать шестую часть «Тихого Дона»... Шолохов очень даровит, из него может выработаться отличнейший советский литератор, с этим надо считаться»[4].

Прочитав рукопись романа, Горький понял, почему редакция боялась печатать произведение. Он писал о шестой части романа: «Она доставит эмигрантскому казачеству несколько приятных минут. За это наша критика обязана доставить автору несколько неприятных часов»[5]. Горький передал рукопись Сталину. Сталин, ознакомившись с ней, согласился встретиться с автором. Происходило это на квартире Горького и, думается, молчаливая поддержка Горького (а может быть, был предварительный разговор Горького с вождем) благотворно сказалась на итоге встречи. Вот как описывает встречу критик В. Осипов со слов Шолохова: «Сидели за столом. Горький все больше молчал, курил да жег спички над пепельницей. Кучу целую за разговор нажег. Сталин задал вопрос: «Почему вы так смягченно описываете генерала Корнилова? Надо его образ ужесточить». Я ответил: «Поступки Корнилова вывел без смягчения. Но действительно некоторые манеры и рассуждения изобразил в соответствии с пониманием облика этого воспитанного на офицерском кодексе чести и храброго на германской войне человека, который субъективно любил Россию. Он даже из германского плена бежал». Сталин воскликнул: «Как это честен?! Он же против народа пошел! Лес виселиц и моря крови!» Должен сказать, что эта обнаженная правда убедила меня. Я потом отредактировал рукопись»[6].

Шолохов взялся за очередную сигарету и продолжил: «Сталин новый вопрос задал: «Где взял факты о перегибах Донбюро РКП(б) и Реввоенсовета Южфронта по отношению к казаку-середняку?» Я ответил, что роман описывает произвол строго документально – по материалам архивов. Но историки, - сказал, - эти материалы обходят и гражданскую войну показывают не по правде жизни. Они скрывают произвол троцкистов, тех, кто обрушил репрессии на казаков. Троцкисты разрушили союз советской власти с середняками. Троцкий проявил вероломство. В этом трагедия казачества…» В. Осипов справедливо подчеркнул смелость Шолохова. В конце в разговор вступил Горький. Шолохов рассказал об этом так: «В конце встречи Сталин произнес: «Некоторым кажется, что третий том романа доставит много удовольствия тем нашим врагам, белогвардейщине, которая эмигрировала». И он спросил меня и Горького: «Что вы об этом скажете?» Горький сказал: «Они даже самое хорошее, положительное могут извращать, чтобы повернуть против советской власти». Я тоже ответил: «Для белогвардейцев хорошего в романе мало. Я ведь показываю полный разгром на Дону и Кубани…» Сталин тогда проговорил: «Да, согласен. Изображение ходя событий в третьей книге «Тихого Дона» работает на нас, на революцию»[7].

Помимо поддержки в издании романа Шолохова «Тихий Дон» Горький просил Сталина о том, чтобы Шолохов был привлечен к работе над «Историей гражданской войны». Это должно было быть юбилейное издание к пятнадцатилетию Октябрьской революции. Естественно, что Сталин обошел молчанием просьбу Горького. Зачем ему включать в издание мнение крамольного писателя, когда сотни послушных историков изображали события так, как хотелось видеть вождям.

Поддержку Шолохову Горький оказывал и в дальнейшем. Благодаря работам Осипова, Мурина и др. стало известно о том, как противопоставлялись романы Шолохова «Поднятая целина» и «Бруски» Панферова, посвященные коллективизации. Панферов развил бурную деятельность по дискредитации романа Шолохова, которую поддержала критика и многие писатели. Даже Серафимович, друживший с Шолоховым и хорошо знавший цену его произведениям, судя по открытому письму Горького отдал предпочтение Панферову, что вызвало укоризну со стороны Горького: «Вы канонизируете Панферова…». Горький писал А.С. Серафимовичу: «Необходима беспощадная борьба за очищение литературы от словесного хлама, борьба за простоту и ясность нашего языка, за четкую технику, без которой невозможны четкая идеология. Необходимо жесточайше бороться против всех попыток снижения качества литературы»[8]. Горький даже направил Сталину Разоблачительное послание о Панферове: «Я не верю в искренность коммуниста Панферова, тоже малограмотного мужика, тоже хитрого, болезненно честолюбивого, но парня большой воли. Он очень деятельно борется против критического отношения к «Брускам», привлек в качестве своего защитника Варейкиса, какой-то Гречишников выпустил о нем хвалебную книжку, в которой утверждается, что «познавательное значение «Брусков», без всякого преувеличения огромно, и повторена фраза из статьи Васильковского: «Брусков не заменяют и не могут заменить никакие, даже специальные, исследования о коллективизации. Разумеется, в книжке нет ни слова о «Поднятой целине» Шолохова и о «Ненависти» Шухова. Вполне естественно, что на этих авторов неумеренное восхваление Панферова действует болезненно и вредно»[9].

В этом же письме Горький критически отозвался еще о двух людях, которые не давали Шолохову житья – Гладкове и Бахметьеве. Один обвинял писателя в непролетарском происхождении, другой пытался уничтожить «Тихий Дон». Добрым словом помянул Горький критика Ивана Макарьева, который вскоре был арестован и хлопотал о нем М. Шолохов.

Горького поддержали А. Толстой, А. Фадеев, А. Макаренко, Н. Островский, М. Шолохов. Писатель послал Горькому на рецензию свою статью «За честную работу писателя и критика», в которой говорил о преступном равнодушии критики к языку произведений писателей.  Понимал, что статья крамольная (крамола состоит в том, что статья не заискивает перед властьимущими). Шолохов просил: «Дорогой Алексей Максимович! Посылаю статью Вам на просмотр. Если сочтете нужным исправить, исправьте. Но только, пожалуйста, не давайте резать ее оргкомитетчикам. Они так искромсают, что от статьи останутся «рожки да ножки»[10].

И в другой статье «Английским читателям» Шолохов поддержал Горького в его борьбе с теми писателями, которые подчеркнуто демонстративно отходили от классических традиций и пренебрегали законами родного языка, «загромождали» литературу «антихудожественными, литературно-безграмотными произведениями», «приукрашивали действительность в ущерб правде». Горькому при подготовке к нелегкому I съезду писателей важна была эта статья и поддержка Шолохова. На съезде Горький незримо чувствовал поддержку Шолохова. Они продолжали вместе сражаться на съезде с агрессивной массой активных, но безграмотных писателей, которые партийными лозунгами и очернением талантливых людей пробивали путь в литературу своим бездарным творениям.

Ирония судьбы и нашей истории таковы, что именно этих писателей клеймят сегодня за пособничество сталинщине. Если говорить об истинном положении вещей, то, конечно, Шолохова, как и Горького, невозможно вместить в какие-то рамки, схемы. Их отношения к современной им действительности было намного сложнее, чем это видится некоторым критикам.

Многое объединяло этих талантливых людей: любовь к писательскому труду, к родному народу, желание сделать жизнь народа соответствующей высокому назначению человека на Земле, вера и надежда на необходимость революционных преобразований в России и трагическое восприятие ошибок на пути к этим преобразованиям, реалистическое изображение истории России, глубокое проникновение не только в судьбы отдельных людей, но и провидческое осмысление судеб купечества, крестьянства во всей сложной совокупности нравственных, этических, социальных проблем, связанных с ними и с дальнейшим путем России.

Переписка Горького с Шолоховым заставляет вновь обратиться к текстам их произведений, в которых ощутимы близкие идейные и эстетические принципы их творчества. Много десятилетий велись бурные дискуссии вокруг произведений Шолохова, его понимания судьбы народа. Ответ надо искать в произведениях писателя.

Шолохову, как и Горькому, было присуще чувство историзма художественного мышления, которое нашло отражение в жанре социально-исторической эпопеи. Как у Горького в романе «Жизнь Клима Самгина», так и у Шолохова в романе «Тихий Дон», «Поднятая целина», «Они сражались за Родину». История – главное действующее лицо. Она определяет судьбы, поведение, психологию людей. Тот и другой художники слова дают в своих монументальных эпических произведениях многообразный, панорамный охват конкретно-исторических событий. Во главе угла их романов главные конфликты истории, которые вовлекают в свою орбиту разные социальные группы, человеческие судьбы, все то, что вбирает в себя емкое понятие народ. Причем народ у обоих писателей не безликая масса. Он состоит из разных социальных сословий. И каждое само по себе интересно, заслуживает внимания, понимания и сочувствия. Отсюда предвидение того, что гибель любого из сословий, будь то крестьянство, казачество, купечество – трагедия для России. Близки по идейно-творческим принципам изображения действительности произведения Шолохова и с драматургией Горького. Возьмем, к примеру, пьесу Горького «Васса Железнова». Одной из ведущих тем в творчестве Горького была тема судьбы русского купечества.

Среди известных русских купцов было много знатоков мировой культуры, известных собирателей, которые оставили России замечательные творения мастеров. Это Третьяков, создатель Третьяковской галереи, Савва Морозов, помогавший многим нуждающимся писателям, актерам, певцам, композиторам, братья Щукины, завещавшие России замечательные картины французских импрессионистов и многие другие. Горький был с ними хорошо знаком, со многими из них дружил. Можно сказать, что он изнутри знал жизнь и проблемы купечества. Как человек наблюдательный Горький почувствовал еще задолго до революции, что назревает процесс разрушения купечества. Происходило это по двум направлениям. Началось с внутреннего вырождения купечества. Многие купцы, разбогатев, спивались, погрязали в жестокости и разврате. Горький отразил этот процесс в повести «Фома Гордеев», в романе «Дело Артамоновых», «Жизнь Клима Самгина», в пьесе «Егор Булычев и другие», «Достигаев и другие», «Васса Железнова». Но уничтожение купечества в России было связано и с внешними факторами. Появилась сила, которая вступила в открытую борьбу с купечеством. Этой силой был пролетариат… Об этом читаем в романах Горького «Дело Артамоновых», «Жизнь Клима Самгина» и в пьесе «Васса Железнова».

Пьеса имеет две редакции. Вторая редакция создавалась с целью усиления социально-исторической направленности произведения. С этим связаны особенности ее композиции. Цель первой редакции была на примере одной семьи и одного конкретного случая из жизни купечества показать борьбу за дело Вассы Железновой, которому она посвятила жизнь, терпела из-за него лишения, унижения, а в конце жизни пришла к драматическому выводу, что ей некому оставить любимое детище, что ее близкие не способны к созидательному труду, а значит, уничтожат дело.

Цель второй редакции показать историческую неизбежность и закономерность гибели не только дела, но и самой героини как представительницы социального слоя промышленников-предпринимателей. Поэтому в повествование вводится иная социальная сила в лице революционерки Рашели. История в этом варианте пьесы уже не фон, она врывается в жизнь героев, диктует свои условия. Васса Борисовна в отличие от героини первой редакции Вассы Петровны борется за наследника дела – внука Колю. Мать Коли Рашель умна, талантлива, энергична. Она равна Вассе по силе характера. Но она враг делу, которому Васса посвятила жизнь. Второй акт первого варианта пьесы – борьба двух женщин, двух социальных сил. Горький, как и Шолохов в романе «Тихий Дон» показал, что в подобной борьбе не может быть победителей. Поэтому финал пьесы драматичен. Старый мир погибает вместе с гибелью Вассы Железновой, но и новый мир в лице Рашели не выглядит победителем. Горький, как и Шолохов, показал, как вместе с незыблемыми устоями жизни, в России разрушены творческое начало, любовь к труду.

Так, в первом варианте пьесы Васса Петровна человек творческий. Это ощутимо не только в ее отношении к своему основному делу. Горький живописал в пьесе место, где проявляются творческие способности Вассы Железновой. Это ее сад. В первом варианте пьесы Васса Петровна с радостью работает в саду вместе с невесткой Людмилой, во втором – это единственное место, где Васса Борисовна отдыхает от забот, жизненных и душевных невзгод. А невзгоды превращаются в беду, в крах всего, что созидалось не одним поколением. Вместе с делом уходят люди, умеющие работать. Они разные: плохие и хорошие, добрые и злые. Горький, как и Шолохов, видел, что даже внутри каждого человека намешано много. Многое в нашей истории надо менять. Но не братоубийственной бойней, в которой погибнут все, виноватые и правые. Человека надо уважать. Не уничтожать целые классы и сословия с жестокостью, удивившей мир, а «помогать переделке человеческих душ». Иначе будут сняты нравственные барьеры, и это приведет к самоистреблению нации. Так думали Горький и Шолохов. Это они провозглашали устами своих героев.

ПРИМЕЧАНИЯ