М.Л. Калугина

ВЛ.И. НЕМИРОВИЧ-ДАНЧЕНКО – ПРОЗАИК И ДРАМАТУРГ*

Владимир Иванович Немирович-Данченко (1858 – 1943) прожил большую жизнь в искусстве. Известность принес, в первую очередь, основанный им Московский Художественный театр. В то же время он был видным прозаиком и драматургом.

Литературный дебют В.И. Немировича-Данченко во второй половине 1870 гг. совпал с расцветом всей русской классической литературы. Молодой автор был современником А.Н. Островского, И.С. Тургенева, Ф.М. Достоевского, М.Е. Салтыкова-Щедрина, Л.Н. Толстого (это, как известно, в шутливо-шаржированном ключе отмечено в «Театральном романе» М.А. Булгакова) – и его собственное творчество питалось непосредственно этими корнями.

Но принадлежавший по возрасту к чеховскому поколению писателей (расцвет его творчества относится именно к 1880 гг.), он во многом должен быть отнесен именно к тем литературным именам и явлениям, которые сопровождали, а в чем-то и предваряли собой Чехова.

О роли А.П. Чехова в своей жизни Вл. И. Немирович-Данченко так писал в мемуарной книге «Из прошлого», созданной уже на закате лет: «Я вспоминаю о Чехове неотрывно от той или другой полосы моих личных, писательских или театральных переживаний. Мы жили одной эпохой, встречали одинаковых людей, одинаково воспринимали окружающую жизнь, тянулись к схожим мечтам, и потому понятно, что новые краски, новые ритмы, новые слова, которых находил для своих рассказов и повестей Чехов, волновали меня с особенной остротой. Мы как будто пользовались одним и тем же жизненным материалом для одних и тех же целей»[1]. Это чрезвычайно важное признание Немировича-Данченко проливает свет на многие аспекты интересующей нас темы.

Важно отметить, что уже в эпоху 80 гг., задолго до возникновения Художественного театра, и Немирович-Данченко, и Чехов стремились к сближению сцены с литературой. Чехову резко не нравились пьесы, в которых герои изображались какой-либо одной краской, без всяких оттенков и полутонов, актеры, заботившиеся о выигрышности ролей; он непримиримо относился к театральным рутинерам. То же самое утверждал Немирович-Данченко как театральный критик и писатель. «Проводить идеалы, – писал он в одной из своих рецензий, – если их присутствие в вашей душе несомненно, если они не сочинены вами, вы их проведете помимо вашей воли. Если же они не свойственны вам, от вашего произведения будет пахнуть мертвечиной»[2].

И Немирович-Данченко, и Чехов находили причину несовершенства человеческой жизни и людских несчастий в самом человеке, в его натуре, а не только в том, что в чеховской пьесе «Иванов» названо «среда заела». Вот как в повести Немировича-Данченко «Сны» (1896) герой – молодой ученый 80-х годов спорит с шестидесятником: «Вы как трубадуры, бросали свои приговоры, где только могли: это подло, а это честно; это гуманно, а это недостойно человеческой личности. А мы получили эти приговоры от вас в наследство и путем страданий, слышите ли, страданий, мучительных сомнений разбираемся в тех приговорах, которые ваши идеалы внесли в жизнь. Если ваши идеалы боролись с насилием сильных мира сего, что вас возмущало, то мы боремся с пошлостью во всех нас самих, что нас возмущает не меньше…»[3]. Такого рода монолог очень напоминает публицистические пассажи в рассказах и повестях зрелого Чехова.

Немирович-Данченко как писатель крупнее и значительнее таких «спутников Чехова», как И. Потапенко, Кинг-Дедлов, К.С. Баранцевич, И. Щеглов-Леонтьев. И как «спутник Чехова» несколько иного масштаба и значения, он представляет собой большой интерес как в соотнесении с Чеховым, так и, разумеется, сам по себе.

Путь Немировича-Данченко на литературном поприще был очень характерным для эпохи. Он начал печататься в 1877 г. Его театральные рецензии, обзоры, фельетоны, судебные отчеты публиковались на страницах московских и провинциальных изданий. Наиболее активно молодой Немирович-Данченко сотрудничал в московской газете «Русский курьер» В.А. Гольцева. Печатался Немирович-Данченко и в сатирическом журнале «Будильник», где в те же годы публиковал свои короткие рассказы Чехов. Кроме того, произведения Немировича-Данченко появлялись в журналах «Артист», «Развлечение», «Россия», газете «Русский сатирический листок» и др. Но очень скоро журналистика ушла на второй план, уступив место драматургии и беллетристике. В 1881 г. в «Русском курьере» был опубликован его первый рассказ «Драма на почтовой станции», во многом предваряющий некоторые мотивы творчества Чехова. Вслед за этим последовало около 50 рассказов и повестей, десять из которых Немировича-Данченко объединил в книгу «Слезы» (1894)[4]. Известны положительные отзывы об этом издании А.М. Скабичевского и Н.К. Михайловского.

В 1882-1887 гг. были написаны и ранние пьесы Немировича-Данченко «Шиповник», «Наши американцы», «Темный бор», «Соколы и вороны» (в соавторстве с А.И. Сумбатовым-Южиным), «Лихая сила», «Счастливец». Некоторые с успехом шли в московском Малом театре и в петербургской Александринке. В них играли такие корифеи русского театра, как М.Н. Ермолова, Е.К. Лешковская, А.И. Сумбатов-Южин в Москве, К.А. Варламов, В.Н. Давыдов, М.Г. Савина в Петербурге и др.

Первая комедия Немировича-Данченко появилась в 1888 г. Чехов с интересом следил за его творческим ростом; в одном из писем заметил: «Из него выработается настоящий драматург <…> с каждым годом он пишет все лучше и лучше»[5].

Наивысшим достижением Немировича-Данченко как драматурга явились три пьесы 1890 гг.: комедия «Новое дело» (1890), драмы «Золото» (1895) и «Цена жизни» (1896); в них его талант проявился в полной мере. Эти пьесы были этапными и для русской драматургии в целом. Их успех на сценах определял итоги целых театральных сезонов. А в 1896 г. Немировичу-Данченко за пьесы «Новое дело» и «Цена жизни» была присуждена Грибоедовская премия. Автор отказался от нее в пользу чеховской «Чайки», «идя наперекор шаблонным и в силу своей ординарности распространенным суждениям о Чехове»[6].

Пьесы Немировича-Данченко очень традиционны для русской драматургии – добротные, социально-бытовые, в русле преимущественно драматургии А.Н. Островского, с яркими характерами, острыми драматическими конфликтами и выразительными диалогами. Кажется, они мало имеют общего с драматургией Чехова. Но, например, в пьесе «Цена жизни», Немирович-Данченко показывает трагическое одиночество человека из внешне благополучного и благоустроенного социального круга. Герой пьесы Солончаков говорит (и в этом слышен авторский голос): «Внутренней связи между людьми все-таки нет или очень мало, той связи, которая избавила бы несчастного от его печального одиночества»; «Долг, обязанность и любовь к ближнему в нашем обществе не что иное, как <…> школьная мораль»[7]. Герой мечтает о таком «идеальном обществе», в котором «фундаментом всей жизни была бы симпатия человека к человеку, где никто не мог бы чувствовать себя одиноким и покинутым»[8]. И здесь представляется возможным вспомнить некоторые инвективы героев чеховских пьес – Астрова, Вершинина, Лопахина и т.д.

Та же гуманистическая мысль и в ироничных словах героини пьесы – Анны Демуриной: «Хорошо устроился – вот счастье и цель жизни. Некогда – вот великое слово <…> Некогда приласкать родного брата, потому что надо пожимать руки сотне негодяев»[9].

Ю.И. Корзов так оценил художественное новаторство Немировича-Данченко: «Он понимал, что существующие нормы драматической поэтики тормозят осуществление заветных желаний наиболее прогрессивных деятелей русского искусства, мечтавших о том, чтобы в театре «художественное возбуждение шло не от знакомой сцены, а от знакомой жизни». Подобно всем «литературным» людям, он стремился к высшей художественности в театре, к тому, чтобы на сцене была «настоящая, а не театральная жизнь в простых человеческих, и, однако, сценических столкновениях». В его собственном драматическом творчестве это выразилось в стремлении к новаторскому построению действия и речи своих персонажей, в результате чего в пьесе появляется «подтекст» – тот эффект, та действующа сила, которая является отличительным признаком «нового» русского театра»[10], и который в своем наивысшем выражении был осуществлен именно драматургией Чехова.

Немирович-Данченко был убежден, что в речи каждого человека и сценического героя можно услышать отзвуки глубоко спрятанных и даже подспудных (но самых важных для понимания его сущности) мыслей и чувств[11]. Это и было авторским указанием на подтекст как сильнейшее средство сценической характеристики драматических персонажей, что впоследствии он плодотворно осуществлял как режиссер-постановщик в Московском Художественном театре.

В драме «Цена жизни», написанной через несколько месяцев после чеховской «Чайки», Немирович-Данченко стремился «передать драматизм не только через действие, но и через всю атмосферу пьесы, пронизанной типичной чеховской тоской по жизни, по утраченной напрасно духовной красоте, по столь необходимой «общей идее»[12].

О совмещении в себе дара драматурга и беллетриста Немирович-Данченко говорил 20 июня 1941 г. в беседе с тогдашним заведующим литературной частью МХАТа В.Я. Виленкиным: «Драматургия очень помогала беллетристу, а именно в том, что всегда есть энергическое движение, которое делало рассказ увлекательным. В то же время беллетристика очень помогала драматургу, потому что я схватывал жизненные черточки, психологию, к которой тогда драматурги не привыкли»[13].

В прозе Немировича-Данченко также несомненны переклички с А.П. Чеховым. И здесь следует в первую очередь говорить об эпохе, близких проблемах. Немирович-Данченко отчетливо осознавал внутреннюю связь своего творчества с творчеством Чехова. В центре повестей Немировича-Данченко, как и в произведениях Чехова, – средний русский интеллигент 80-90-х гг., который либо смиряется с беспросветной унылой жизнью, либо кончает самоубийством, но не предлагает никакой утверждающей, позитивной программы. Такие герои, как Думчин из повести «Губернаторская ревизия» (1896-1897), Дебальцев из повести «Сны» (1896), Раменский и Перевалова из повести «Драма за сценой» (1895) – во многом родные братья и сестры чеховских «хмурых людей», профессора Николая Степановича из «Скучной истории», главного героя пьесы «Иванов» и др.

В повести «Драма за сценой» изображены жизнь и нравы провинциальных актеров. Традиция, идущая от А.Н. Островского, сближает Немировича-Данченко также и с Чеховым – прежде всего в предвосхищении, осознании необходимости реформ и новаций, которые вскоре начнет осуществлять Художественно-общедоступный театр.

В письме к актеру и режиссеру Малого театра А.П. Ленскому (август 1895 г.) Немирович-Данченко так охарактеризовал свою повесть из театрального быта: «Я имею право «беспощадно обнажать язвы актерской жизни», потому что люблю этих бродяг. <…> А если у меня есть крошка дарования, то сумею заставить полюбить их и читателя. <…> Кроме того, я именно враг тех внешних и лживых красок, которыми полны все вещи из актерского мира, кроме «Леса» и «Талантов» Островского (пьеса А.Н. Островского «Таланты и поклонники» – М.К.). Отчего Островский нигде не говорит, талантлив ли и в какой мере Несчастливцев, а образ от этого ничуть не тускнеет. Есть что-то в артистическом мире и завлекательное и – с точки зрения общественной морали – отрицательное. В это «что-то» я и хотел вникнуть»[14].

Об этой же повести и в письме к Н.К. Михайловскому (1 октября 1895 г.): «Главными персонажами являются не столичные артисты, судьбу которых беллетристы не раз эксплуатировали, а маленькие, плохие актеры, составляющие основной контингент провинциальных бродячих трупп, жалкие голодные и ничтожные не только по умственной и нравственной неразвитости, но и по своей причастности к театру, переживающие голод (в буквальном смысле слова) и носящие в себе причину своего несчастья. До сих пор театральный мир трактовался почти исключительно с точки зрения артистического темперамента, высшего вдохновения и особенного, своеобразного отношения к любви. Поэтому и все романы из этой области носили характер феерически-декоративный. Реального романа из театрального мира я не знаю. Не встречал и правильного освещения театральной жизни. Зная этот мир очень близко, я рискнул написать роман»[15].

Немирович-Данченко органическим образом соединял в себе «литературного» и «театрального» человека. Поэтому в его беллетристике тема театра получила глубокое и многостороннее освещение, подобное пьесам Островского из актерской жизни; в определенном смысле она предвосхитила и «Чайку» Чехова. Следует отметить, что некоторые стилистические особенности прозы Немировича-Данченко напоминают чеховскую манеру письма, чеховское отношение к жизни; прежде всего – это объективность автора и в то же время глубоко сочувственное отношение к людям.

22 ноября 1896 г. Немирович-Данченко признался Чехову: «У меня накопилось много мыслей, которые я еще не решаюсь высказывать печатно и некоторыми с особенным наслаждением поделился бы с тобой, именно с тобой»[16]. В этом же письме есть знаменательные слова, предварившие искания и творческие достижения Художественного театра: «Я остаюсь при убеждении, которое готов защищать как угодно горячо и открыто, что сцена с ее условиями на десятки лет отстала от литературы, и что это скверно, и что люди, заведующие сценой, обязаны двигать ее в этом смысле вперед»[17]. Так представлял собственную задачу Вл.И. Немирович-Данченко. Его долгая и плодотворная жизнь в искусстве дала возможность выполнить задуманное.

ПРИМЕЧАНИЯ