И. Гаврикова

ВОПРОСЫ БЕЗ ОТВЕТОВ: О ПОДЛИННОСТИ СМЫСЛОВ

В ПОЭТИКЕ ПОСТМОДЕРНИЗМА

(НА ПРИМЕРЕ РАССКАЗА АНДЖЕЯ САПКОВСКОГО «ТАН-ДА-РА-ДЕЙ»)*

Развитие истории непременно влечет за собой ее спекулятивный анализ. Накопленный опыт и знания подвергаются безжалостной фальсификации или полной идеализации. Пользуясь аксиомой «история повторяется…», человечество стремится пережить повторно то, что когда-то было пережито другими или смоделировать ситуацию прошлого в новых исторических условиях. Сопротивляясь времени историческому, человек пытается включить его в некое циклически повторяющееся бесконечное время, снова и снова обращаясь к мифу о вечном возвращении[1].

В эстетике постмодерна У. Эко выделяет понятия повторения и воспроизведения как синонимы «повторительного искусства»[2]. Мир преобразовывается таким образом, что реальность исчезает, заменяясь определенной симуляцией того, что уже было однажды. Стираются грани между «высокой» и так называемой «массовой» культурой. Читатели и исследователи получают новые типы текстов, представляющие собой продукт «культурной индустрии». С одной стороны, постмодернизм демонстрирует связь со всеми культурными, историческими и архаическими традициями, а с другой, сознательно смешивает пространство, время, исторические факты, стили, создавая кодовую игру знаков и символов.

Стиль фэнтэзи в эстетике постмодернизма – новый взгляд на старую структуру, в котором интертекстуальные приемы позволяют определить исторические, литературные, культурные корни, демонстрируют «сделанность» произведения, прорисовывают иронию и новое знание.

Обратимся к рассказу Анджея Сапковского «Тан-да-ра-дей». Ось, вокруг которой разворачиваются размышления автора, – фантазия на основе песни Вальтера фон дер Фогельвейде «Под липой». Образец куртуазного миннезанга преобразуется в детективную историю в тексте современного польского автора. Поиски смысловых параллелей приближают читателя к «тому, что уже было», неадекватному современному восприятию, но не случайному, а закономерному. Трансформация средневекового сюжета проявляет современные моральные предрассудки, а реальный миннезингер – певец любви – превращается в современном тексте в посланника потустороннего мира.

Потусторонний мир становится воротами в цикл, называемый «вечным возвращением», моментом постижения абстрактной истины. «…Именно истина делает возможным знание, которое, однако, вновь ее закрывает, не переставая, в своей болтливости, не признавать ее; она была бы в той артикуляции, неизбежно утраченной, где истина вещей завязывается с истиной дискурса, который ее тотчас же затемняет и утрачивает»[3]. Истина каждого времени обретает его атрибутику. Любовная лирика Зрелого Средневековья трансформируется в рассказе А. Сапковского в постмодернистский детектив – игру смыслов и наложение ощущений. Секрет любовного приключения средневековой героини в постмодернистском тексте выглядит как жестокая борьба Добра со Злом, которое всегда может вернуться.

«Истина – род заблуждения, которое трудно опровергнуть: видимо потому, что продолжительная варка истории сделала его неуязвимым»[4]. А. Сапковский пытается опровергнуть историческое заблуждение, противопоставив очевидности отвлеченность. Он отвергает истину в силу ее бесполезности и «излишности», ибо фантазийная «химера» поглощает реальную идею.

Проигнорировав историческую достоверность, заполнив текст переходами в мир иллюзий и фикций, Сапковский создал поддельное событие, симулякр. Игра цитат, вариация на заданную тему, римейк на основе классического образца, повторение сюжетных ходов в иных социальных условиях и внешних обстоятельствах – стилизация, заведомо исключающая разграничение правды и лжи.

Подобно символизму, использовавшему литературные сюжеты прошлого, постмодернизм также стремится к парадоксальному финалу (Ср., например, повесть В. Брюсова «Рея Сильвия»). Согласно утверждению И. Ильина, «это ...неизбежное тавро времени — эпохи «сексуальной революции» и судорожных поисков «первопринципа» в пульсирующей эманации «Эроса всемогущего»[5]. Игра с ситуацией завершается попыткой ввести читателя в заблуждение, но постмодернистское преодоление времени диктует свои законы, согласно которым фантазия довлеет над реальностью, а сказка ретроспектируется в быль.

Песня «Под липой» Вальтера дер Фогельвейде говорит о любви свершившейся, отбрасывая основной канон миннезанга и рыцарственной любви к недоступной даме сердца, рассказывает о чуде воссоединения, тем самым позволяя современному автору моделировать действительность в соответствии с канонами своего времени. Сапковский строит детективный сюжет, в основе которого – художественная деформация. Декорации действительности уравновешивают фантастическое и реальное.

Таинство любви выглядит у Сапковского фарсом. Картезианскому автономному «мужскому» субъекту он противопоставляет женский субъект постмодернизма, отличающийся активным взаимодействием с внешним миром, интенсивностью чувств, креативностью, гетерогенностью, интерсубъектностью[6].

Если в бесхитростных и поэтичных строках Вальтера фон дер Фогельвейде речь идет о простых и сильных чувствах, испытанных и воспетых женщиной, то в тексте Сапковского напряжение достигается не любовью, а ненавистью, разбуженной темными силами. Если поэзия миннезинга поражает нежностью и первозданностью красок, то текстовое пространство Сапковского имеет не только серо-зеленый цвет, но и болотный запах. Если традиционная фантастика – попытка скрыться от реальности в мире конструктивной мечты, то постмодернистская фэнтези Сапковского – соединение детектива, мелодрамы, триллера по принципу деструкции, ведущее к попытке выстроить саморазрушающуюся реальность. Таким образом, подлинность смыслов в поэтике постмодернизма заключается в игре симулякров, заменяющих отсутствующую реальность.

ПРИМЕЧАНИЯ