А.М. Амирханян

КРИТИКА УЧЕНИЯ Л.Н. ТОЛСТОГО НА СТАНИЦАХ ЖУРНАЛА

«МИССИОНЕРСКОЕ ОБОЗРЕНИЕ»*

К середине 1890 гг. в жизни России и Русской Православной Церкви стал актуальным вопрос об активной борьбе с сектантством. С этой целью был организован журнал «Миссионерское обозрение», посвященный вопросам внутренней, противосектантской миссии отечественной Церкви, ее борьбе с рационалистическими и мистическими сектами. На основании постановлений 2-го Всероссийского миссионерского съезда, наиболее опасными для государства были признаны рационалистические секты: духоборство, молоканство, штундобаптизм и пашковщина. К ним же относилась толстовщина – как особая секта «с ясно выразившимися антицерковными атеистическими и социалистическими чертами»[1].

Одним из авторов журнала «Миссионерское обозрение» стал заслуженный профессор Казанской Духовной Академии Н.И. Ивановский. Как ученый-расколовед и опытный полемист он пользовался всероссийской известностью, первым взялся за решение проблем внутренней миссии, используя новые научные подходы.

В 1896 г. во втором номере журнала вышла статья Н.И. Ивановского «С чего и как начинать изучение сектантства». В ней, в частности, шла речь и о Толстом: «Граф Толстой никак не богослов и не объяснитель Св. Евангелия, а прямой социалист, имеющий в виду изменение общественных порядков. Ему хочется перестроить общественный порядок, чтобы не было ни судов, ни присяги, ни войн, ни даже обид, не было бы по сему и законов обидчиков. Поэтому он только воспользовался текстом евангельского учения, чтобы идеал личной, нравственно-христианской жизни приложить к условиям жизни общественной». И далее следовал вывод: «Чтобы писать против Толстого, нет, кажется, надобности урезывать прямой, буквальный смысл возвышенных евангельских заповедей, а нужно только показать и обстоятельно объяснить, что их невозможно прилагать к условиям земного царства, пока мы не достигли еще в муже совершенна, в меру возраста исполнения Христова (Ефес. IV, 13)»[2].

Критический анализ толстовского учения («совершенного безбожия») с позиций православия содержался и в статье С. Кохомского «Самоизмышленное учение гр. Л. Толстого и произвольное толкование им первых стихов Евангелия Иоанна», также напечатанной в 1896 г. «По учению графа Толстого, Бог не есть существо самостоятельное, самобытно и лично существующее. Его нигде нет, кроме как в человеке. Бог есть любовь, правда, вообще добрые свойства, какие есть у лучших людей. <…> Ясно, что Бог никак не может быть творцом людей, потому что творец существует раньше творения, а Бог, по учению Толстого, не мог существовать раньше человека. Скорее – человек сотворил Бога, когда впервые возлюбил своих ближних, уразумел истину и стал наживать себе другие высокие качества»[3]. Автор приходит к выводу, что самоизмышленное учение Толстого о Боге и о Христе, утверждаемое на евангельских изречениях, есть произвол и натяжка.

В 1898 г. С. Кохомский выступил в журнале с еще одной статьей: «Разбор толстовского катехизиса. Лжеучение толстовцев о Боге». Автор писал о том, что учение Толстого о Боге как безличном направлении или свойстве человеческих действий опровергается каждой строчкой Евангелия, где Бог представляется как живое Существо, с которым человек, подобное Ему по личной жизни существо, вступает во взаимное отношение через молитву и поклонение, – пред Которым он чувствует себя виновным и от Которого чает помилования или страшится принять наказание.

Далее следовал справедливый вопрос, всегда ли остается сам Толстой верным своему воззрению на бытие Божие как на несамобытное и безличное? «Бог, начало жизни, представляется в Катехизисе действующим целесообразно между прочим в том, что «для обеспечения и распространения жизни» он дал человеку стремления (половые), которые должны удовлетворяться «для целей, Богом предназначенных». Какая нелепость выйдет, если мы, основываясь на вышесказанном, имя Бога заменим здесь «лучшими качествами людей» и выразимся так: лучшие качества людей дали людям стремления – для целей, ими (качествами?) предназначенных? Толстой в означенных местах сам по необходимости склоняется к истинному понятию о Боге как Существе Высочайшем, Творце и Законодателе людей»[4].

В 1898 г. анализ толстовства был продолжен на страницах «Миссионерского обозрения» статьей М.В. Гневушева «Истинные смысл и значение учения гр. Л.Н. Толстого», в которой сделана попытка объективно рассмотреть противоположные точки зрения. Такой подход к проблеме обусловлен тем, что весь интеллигентный мир, отечественный и заграничный, в суждениях о Толстом и значении его учения разделился на два лагеря. Одни старались опровергнуть учение, раскрыть его опасность; другие с восторгом внимали новым словам о новой жизни[5].

Самой выдающейся защитой Толстого Гневушев назвал статью Н.Н. Страхова «Толки о гр. Л.Н. Толстом», опубликованную в журнале «Вопросы философии и психологии». Изложив сущность защиты Толстого и его учения, «написанной Н. Страховым с великим увлечением и заключающей в себе все, что можно сказать и говорят в его пользу и чем можно оправдать деятельность проповедника новой жизни», Гневушев заключил следующее: «В этой защите употреблены все усилия, чтобы и личность Толстого, и его проповедь были рассматриваемы в наиболее симпатичном свете: основы его проповеди – высочайшие христианские нравственные истины, деятельность его происходит среди общества, во всех отношениях плохого, самоотвержение его – беспримерное и т.д. Если все это осуждается, то, очевидно, в осуждающих нет надлежащего понимания представляемого Толстым грандиознейшего явления в мировой религиозно-нравственной жизни»; «сам Толстой, все его учение, вся его теперешняя жизнь есть ничто иное как прямой, непосредственный продукт тех же зол, исцелить которые он берется»[6].

Страхов безусловно прав в том, что Толстой обладал душой чуткой, умом сильным и воображением далеко не ординарным. Все, совершавшееся в России, производило на молодого писателя большое впечатление. Его старание стоять как бы в стороне от литературных кружков 1850 гг. нисколько не гарантировало от влияний самой жизни, да и объяснялось это старание главным образом сравнительной неподготовленностью Толстого: известно, что его образование в ту пору ни в каком случае не могло быть сравниваемо ни с образованием Тургенева, ни с образованием Белинского, Герцена и других литературных вожаков. Не обладал Толстой и религиозным образованием. Огромный литературный талант между тем выдвинул его в первые ряды литературных деятелей и вместе с тем руководителей общественным мнением. А подобные обстоятельства, как справедливо замечал Гневушев, на всякого человека налагают большие обязанности. Нужно было, таким образом, Толстому вдумываться все больше и больше в окружающую жизнь, искать новых путеводных начал. Подчиняясь всем этим стимулам, видя крушение идеалов, по-видимому, крепких и высоких, и не имея надлежащих средств ориентироваться во всем многообразии явлений, Толстой пошел прямым путем к неизбежным крайностям. И уже не мог остановиться, ибо обладал несоразмерно с рассудком развитым воображением, которое и есть художественный талант. Встречавшиеся в нравственной жизни аномалии, хотя бы они и были самыми заурядными, представлялись ему страшными язвами. И вот началось сначала самобичевание, а потом и бичевание всей жизни, всех ее устоев, причем дело дошло до того, что забыт был и его же основной, своеобразно понимаемый принцип «непротивления злу». «Таким образом, – итожил критик, – мировоззрение Толстого зародилось на той же почве неверия, на какой продолжает оно процветать и у всего интеллигентного общества, возросло при обстоятельствах, общих тому же обществу, и приносит в существе дела те же плоды, какие приносило и приносит мировоззрение общества, всегда индифферентного к религии»[7].

Не умаляя таланты, преобладающей способностью Толстого автор статьи признает необыкновенно развитое воображение, дающее писателю возможность «концентрировать краски и явления с поразительным иногда эффектом, отчего и картины его отличаются необыкновенной рельефностью и, конечно, соответствующим впечатлением»[8]. Взгляд на деятельность Толстого с этой точки зрения объясняет успех проповеди.

Однако христианским толстовское учение можно назвать, как считает Гневушев, «разве только потому, что автору его, бесцельно или с целью какой-либо, пожелалось поднять над ним христианский флаг»[9]. Это учение «выработалось на почве неверия, постепенно развивалось без всякого отношения к Евангелию и только в конце концов, и то, может быть, случайно, обратилось к первоисточнику нашего нравственного и религиозного ведения»[10]. Создавая свою систему этики, Толстой игнорировал богооткровенное учение; все вопросы, касающиеся веры, решались исключительно на основании разума, а в большинстве случаев отбрасывались. В этом главный аргумент признания учения Толстого христианским, но только исключительно земным, человеческим – «новым христианством», «новым евангелием».

Сильная сторона учения Толстого заключается в нравоучении, или в практическом христианстве. Но учение о нравственности должно всецело основываться на религиозных воззрениях, а у рационалистов – на их основных теоретических положениях. Чем выше последние, тем чище первые. Такая теснейшая связь между вероучением и нравоучением наблюдается во всех религиях. Там, где религиозность основывается на человеческом авторитете, там нравственность менее устойчива. По этой причине рационалистические учения никогда не становились общепризнанными, обязательными для всех в практической жизни этики.

Поэтому философия Толстого и его «малопонятные рассуждения о любви» (М.В. Гневушев), о непротивлении злу всегда могут встретить противоположные рассуждения; учение Толстого, как учение других – от человек, оно имеет столько же шансов на истину и ложь, сколько и прочие.

Что касается влияния идей Толстого на простой народ, автор «Миссионерского обозрения» с сожалением констатировал, что оно все более усиливается и нет ручательства за будущее. «Если же народ, не дай Бог, увлечется учением Толстого и его последователей, то, конечно, он там не найдет подтверждения своим идеалам, а это увлечение будет самым прискорбным явлением нашей жизни, бороться с которым после его совершения будет до крайности трудно»[11]. Пример тому – духоборы на Кавказе, штунда на юге России.

Следствием образа жизни Толстого и его авторитета проповедника новой веры и нового евангелия явилось объединение вокруг толстовства рационалистических сект. Общее между учением Толстого и сектантством заключалось в проповеди свободы мысли и отношений к Церкви, ко всему существующему строю государственной и общественной жизни. Отсутствие догматики не препятствовало сектантам признать толстовщину; более того – именно это обстоятельство служило интересам их объединения. Учение Толстого никого не стесняло, ни к чему не принуждало; оно внесло явное оживление в сектантский мир, подняло его дух и вселило надежды относительно будущего.

Важную задачу в деле опровержения религиозных взглядов Толстого с позиций православной Церкви сформулировал Н.М. Вишневский. Из имевшейся обширной литературы вопроса сравнительно очень немногие произведения, по его мнению, могли иметь влияние на умы людей, увлекающихся идеями Толстого. «Учение Толстого, как и всякое почти заблуждение, представляет собой на поверхностный взгляд чуть не сплошное сплетение противоречий и непоследовательностей». Но сущность этого учения – в тех основных положениях, в которых Толстой пытается дать разрешение насущным вопросам человеческого духа и из которых он развивает свое мировоззрение. «На эти-то основные положения толстовского учения и должна направляться критика православных богословов»[12].

Правильно понять эти положения – дело далеко не легкое, так как многие из них «не совсем понятны и самому Толстому». Следующий шаг – показать, что эти положения не дают истинного и полного разрешения тех вопросов, которые вызываются в человеке религиозной потребностью, и, наконец, должно быть указано разрешение этих вопросов в учении православной Церкви. Таким трудным, но наиболее верным путем, как считает Н.М. Вишневский, идут в опровержении толстовства немногие. Большинство предпочитает более легкий путь. Предметом опровержения берутся частные идеи Толстого; излюбленный способ опровержения заключается в указании противоречий и непоследовательностей противника и в почти механическом приведении текстов Св. Писания и изречений св. отцов (авторитета которых Толстой не признает). «В результате вместо опровержения получается скорее неумышленная пропаганда толстовский идей, потому что рассуждения автора, нередко вялые и сухие, читатель легко и скоро забудет, а приводимые в опровержении выдержки из сочинений Толстого, блещущие оригинальностью и силой языка, меткостью сравнений, новизной и смелостью мыслей, невольно останутся в его памяти. Этого второго рода опровержения учения гр. Толстого довольно часто появляются на страницах наших епархиальных органов»[13].

Увлечение философской доктриной и социальными утопиями Толстого являлось характерным признаком религиозного брожения в образованном обществе. Влияние Толстого не ограничивалось отдельными личностями или кружками, но все сильнее и сильнее сказывалось на текущей литературе. Аналитические публикации в журнале «Миссионерское обозрение» с критикой толстовского учения призваны были приостановить угрозу широкого влияния идей Толстого на умы современников.

ПРИМЕЧАНИЯ