Курт Тухольский
ЭССЕ
Вступительная заметка и перевод Н. Берновской
Курт Тухольский – самый знаменитый немецкий публицист и поэт первой трети XХ века – родился в Берлине в 1890 году. Отец, глава состоятельной еврейской семьи был директором большой торговой компании. Окончив французскую гимназию, существовавшую в Берлине со времен Великой французской революции, Тухольский поступил на юридический факультет Берлинского университета. Затем учился в Женеве и Йене.
Впервые короткое эссе Тухольского появилось в журнале «Ульк» в 1922 году, его двадцать третий день рождения совпал с публикацией короткой истории в театральном журнале Зигфрида Якобсона «Шаубюне». Однако вскоре молодой доктор права оказался в окопах Первой мировой воины в качестве солдата саперного батальона, впрочем затем он был переведен в Курляндию, где стал работать юристом.
Вернувшись с воины, Тухольский предпринял вполне успешную попытку сделать банковскую карьеру, однако сразу отказался от нее и целиком погрузился в литературную работу. В 1918 году «Шаубюне» переменила профиль и название, теперь это был журнал «Вельтбюне» общественно-политической направленности и леворадикального толка. Руководил им по-прежнему Зигфрид Якобсон. Тухольский стал его ведущим сотрудником, но публиковался и во многих других периодических изданиях. С 1924 года он жил в Париже, будучи штатным корреспондентом «Вельтбюне» и «Фоссише цайтунг».
Курт Тухольский давно уже признан классиком малой формы. Жанры, которыми он владел с одинаковым мастерством, это эссе, юмореска, короткая сатира, гротескная зарисовка, памфлет. Это интеллектуальный Тухольский, острый и тонкий наблюдатель, он критически анализирует о обобщает.
Параллельно в его творчестве шел другой поток, здесь была и проза, и стихи, в которых жил Тухольский – лирик, мечтатель, поэт. Атмосфера этого потока совсем иная – душевная тонкость и теплота, снисходительность к слабостям, стремление понять, любовь к человеку.
Круг тем и здесь и там примерно тот же: актуальные события немецкой и европейской политики, интерпретация истории, обстоятельства жизни и человеческие типы нелюбимой родины Гермпнии и второй родины – Франции; литература, искусство, театр; предрассудки и человеческие слабости и т.д. Тухольский писал так много, что часто в одном номере «Вельтбюне» появлялось сразу несколько его историй. И он вышел из положения – придумал себе четыре псевдонима, Теобальд Тигер, Игнац Вробель, Петер Пантер, имели каждый свою биографию, позицию и сферу интересов. Принимая всерьез этих персонажей, читатели писали хвалебные или ругательные отзывы в редакцию. Особенно интенсивным поток этих писем становился тогда, когда Тухольский сталкивал лбами своих героев в полемике и спорах. Им же он приписывал и авторство сборников, в которые с некоторых пор объединял свои миниатюры: «Благочестивые песнопения», «Мечтания у прусских каминов», «Улыбка Моны Лизы», «Германия, Германия превыше всего». «Научись смеяться без слез» – вот их названия. А в 1928 году знаметиный немецкий издатель Эрнст Ровольт выпустил ещё один сборник Тухольского «В пять лошадиных сил».
Короткие истории были и остались основным жанром Тухольского, но кроме этого им написаны три книги. Это путевые заметки «Книга Пиренеев», «Райнсберг. Книжка с картинками для влюбленных» – прелестный рассказ о любовном приключении и «Замок Грипсхольм», щемящая трогательная повесть о том, как трое веселых молодых людей спасали маленькую девочку от бесчеловечности взрослых.
В середине 1920-х годов популярность Тухольского достигла пика. Но время шло и обстоятельства менялись. В 1928 году неожиданно умер Зигфрид Якобсон. Естественно было предположить, что Тухольский возьмет на себя руководство «Вельтбюне». Он действительно вернулся, но ненадолго. Пробыв у руля около года, вновь уехал во Францию. «Вельтбюне» возглавил известный публицист Карл фон Оссецкий, должно быть, тогда уже понимавший роковое значение этого шага, которое полностью обозначилось четыре года спустя, когда Оссецкий оказался в фашистском концлагере. Ему была уготована уникальная судьба: в 1936 году умирающий узник фашизма стал лауреатом Нобелевской премии мира и был выпущен на свободу, чтобы прожить еще несколько дней. С тех пор по распоряжению Гитлера немцы не должны были принимать Нобелевских премий. Впрочем никто и не пытался их немцам присуждать. Между тем Тухольского вот уже год как не было в живых. Из Франции он перебрался в Швецию и там 15-го декаря 1935 года покончил с собой, и, должно быть, не потому, что за два года до того был лишен германского гражданства, а книги его горели на уличных кострах. С 1933 года Тухольский не написал ни строчки – блестящий стилист, мастер формулировки, страстный публицист не находил слов для того ада, в который готова была погрузиться Германия.
Для советского, а потом и российского читателя Курт Тухольский оказался одним из «пропущенных» авторов. Несколько его стихотворений были напечатаны в журнале «Интернациональная литература» в конце 1930-х годов, кажется, по настоянию Генриха Манна, несколько прозаических историй в «Вопросах литературы» в 1990 году. И это всё. Тухольский был антифашистом и жертвой фашизма, был пацифистом, антимилитаристом, борцом против национализма и реакции всякого рода. И всё-таки... Так почему же? Ответа минимум два. 1. Вышел в свое время из Союза Спартака и потом из СПГ. Больше ни к кому не примыкал. Советский Союз не славословил никогда. Правда, и не хулил. 2. Антифашизм был не того сорта. Он шел от гуманизма, от любви к человеку, который для Тухольского всегда оставался главной проблемой и центром. Актуальный публицист Тухольский, конечно, устарел. Но из шести томов его собрания сочинении и сейчас можно сделать одну книгу перлов, которые составят интерес отнюдь не только исторический. И еще «Замок Грипсхольм», гимн любви к человеку, актуальность которого ничуть не поблекла. Ведь не случайно Тухольский и похоронен там, в Швеции, около этого замка.
Самый знаменитый в мире
1922
Вся та бессмыслица, которую делает мистер Чаплин, это не безуспешная попытка казаться умным, а безнадежная попытка быть таким, как другие.
Ст. Джон Эрвин
Самый знаменитый в мире это не парламентарий, не политик – Вильсон или Пуанкаре – не изобретатель, не тенор и не пилот. Самый знаменитый в мире человек, без всякого сомнения, Чарли Чаплин. Над ним хоть раз смеялся каждый: жители Парижа и Лондона, все американцы, австралийские матросы, посетители кино в Китае; а с недавних пор и немцы; старый свет и новый; и если Марс его еще не знает, то это только оттого, что связь с этой развалюхой, где даже нет кино, должным образом не налажена.
Мистер Чаплин это вот что:
Входит маленький человек в маленькой черной шляпе, с тросточкой и усиками. Он идет так, как никто и никогда не ходил еще на этом свете, быстро и старательно он ковыляет в ботинках, носки которых совершенно вывернуты наружу.
У него черные печальные глаза. Он смотрит на мир с тоской, потому что сейчас произойдет несчастье. Ну, конечно, вот оно.
Его носитель – грубый толстяк необычайного объема. Чаплин тотчас с ним столкнулся. Почему, не совсем понятно. В этих фильмах вообще не все понятно. Но дело не в том, что нет сюжета, бесконечные драки, пожарные шланги, молоденькие девушки, из бутылок льется молоко, гипсовые бюсты падают и разбиваются – все вперемешку.
Дело только в нем, в мистере Чаплине. От восьми или девяти фильмов, показанных до сих пор в Германии, остается в памяти множество подробностей, каждая из которых актерское со-вершенство.
Чаплин водрузил на спину 13 стульев – выглядит, как «штульшвайн» Моргенштерна – и застыл в неподвижности; со всех сторон, как спицы, торчат ножки стульев; Чаплин бежал из тюрьмы, а американские заключенные носят, как известно, полосатую одежду; утром он просыпается в своей постели, взгляд его умных черных глаз удивленно и горестно скользит с полосатой пижамы на решетку кровати – значит, опять, опять тюрьма? Но нет! Слуга приносит кофе. Из униженного арестанта Чаплин мгновенно превращается в господина, легкое пожатие плечами, еле заметное движение глаз. Высочайшее мастерство!
Голодный Чаплин наблюдает, как толстяк поедает свой завтрак с 24-х тарелок, которые он должен потом убрать. Взгляд, две ложки и с победоносной миной Чаплин играет на пустых тарелках, как на ксилофоне.
Эти блестящие находки исполняются одно мгновение, и вот уже все позади. Средства самые минимальные. Вот он укрылся за опрокинутым кухонным столом и бомбардирует своего противника жареными картофельными котлетами; внезапно возникает ассоциация – окопы, он хватает две пустые винные бутылки, голова появляется, он внимательно, с видом опытного стрелка изучает противника через новоявленный бинокль, голова мгновенно исчезает.
Поразительно разработан комизм бездеятельности. Человек не решается войти в дверь, три раза направляется туда, четыре раза возвращается. Еще никогда и никто так не сыграл. Чаплин в Армии Спасения, что-то произошло, что его рассмешило. На него устремлен укоризненный взгляд проповедника: кадр крупным планом – лицо весело ухмыляется, и вдруг улыбку как будто срезало. Уличенный школьник беспокойно ерзает на месте, и целые народы валятся под стол от смеха.
Как он достигает этого, совершенно непостижимо. Иногда мельчайшее движение. Он умеет плакать плечами. Массаж. Чаплин видит гиганта-массажиста и жертву, которую треплют, хлюпают и мнут. Сейчас его очередь. В бездонных глазах такой страх, такой беспредельный звериный ужас... При этом крупинка иронии бывает же такое... Он совершенно неподвижен, а мы слышим каждую его мысль.
В нем столько доброты, столько приветливости ко всему человечеству! Рядом с ним стоит маленькая матерчатая собака, игрушка, какие есть у детей. Из бутылки что-то вытекло, попало ему на брюки. Возмущенный и шокированный, он смотрит на собаку. Но тут выясняется, что дело в бутылке. И, бесконечно нежным движением тихонько поглаживая собаку, он просит прощения.
Должно быть, у него поразительная наблюдательность, взгляд, который хватает все. Он легко подражает движениям мастера любого ремесла. Как-то причесывал голову медвежьей шкуры у кровати. С какой женственной грацией, с какой равнодушной уверенностью он орудовал щеткой и гребнем и, смывши шампунь, легко, элегантно, небрежно вытирал мокрые волосы. Во всем органическая комедийность этого великого художника! Когда наши мимы подражают на сцене ремесленнику, становится совершенно ясно, что они никогда его не видели: сапожник не так прибивает, писарь пишет по-другому, у кучера совсем не те движения. Чаплин знает их всех.
Он ухитряется сделать так, что само его появление показывает людей в смешном виде. Достаточно ему выйти в маленькой шляпе, с тросточкой и усиками и проковылять немножко на своих немыслимых ногах, и все вокруг внезапно делается фальшивым, прав он один, а весь мир смешон. Есть один рисунок времен войны. Художник изобразил германского кайзера и его генералов с торчащими усами и наводящими ужас шлемами. Глаза вот-вот выпрыгнут из орбит, все уставились в одну точку. А перед ними через зал ковыляет Чаплин, тихонько посвистывая и помахивая тросточкой с непередаваемой дерзостью. И весь этот милитаризм опрокинут навзничь.
«Вся та бессмыслица, которую делает мистер Чаплин, это безнадежная попытка быть таким, как другие». Он однажды видел, как бармен делает коктейль, как в свистопляске кусочков льда, лимонов, шерри, серебряных бокалов, множества разных движений он долю секунды нюхает яйцо, прежде чем бросить в посуду. Ага, так вот как это делается! Чаплин начинает мешать. Он тоже нюхает яйцо. Но раньше, чем его разбить. В спешке это не так уж важно...
Говорят, что все свои фильмы он сначала показывает детям.
Если это и неправда, то выдумка блестящая. Потому что эти фильмы с их задумчивым комизмом и веселой трагичностью апеллируют к ребенку в человеке, к тому, что, вероятно, одинаково у всех народов – к неистребимой молодости. Он изображает самое простое, но гениально. И он показывает, как это смешно быть взрослым человеком, который принимает себя всерьез.
Когда однажды он возвращался из Европы в Лос-Анжелес, на какой-то маленькой американской станции его приветствовали дети – двести маленьких мальчиков, одетых, как Чаплин – в маленькой шляпе, с маленькой тросточкой и усиками. Так они проковыляли ему навстречу. И так как Чаплин очень любит детей, то каждому из них он сказал: «Добрый день!»
Как все великие комики, он философ. Не упустите случая его увидеть. Бы будете смеяться до упаду и на всю жизнь сохраните благодарность ему за этот смех.
Вот он идет, после всех своих горестей приподнимает шляпу и ковыляет прочь, говоря ногами: «До свидания!»
Гость Петера Пантера
Автор он сам.
1927
«Звонят, господин Пантер», – сказала домоправительница.
«Против этого существует прекрасное средство, фрау Тройльзен, – сказал я. – Откройте дверь!»
Она взглянула на меня так, как смотрят на канарейку, в двухсотый раз оставившую кляксу на стеганом пуховом одеяле. Но птица ведь не виновата. Она пошла открывать. Ненавижу посетителей .
«Там к вам какой-то господин», – сказала домоправительница.
«Я уже не раз говорил вам, что надо узнать имя или попросить визитную карточку!» – сказал я.
Тройльзен удалилась и вскоре вернулась с огромным чайным подносом, на котором помещалась одна единственная крошечная карточка. Должно быть, видела это в кино. Я прочел имя... «Просите, скорее! Я приглашаю господина войти!» Это был Шерлок Холмс.
Он продефилировал по комнате на своих длинных ногах, холодно поздоровался и молча сел. «Позвольте предложить вам стул!» Я несколько опаздывал. Он пошевелил губами, прежде чем начать говорить, такова была его привычка, затем сказал:
«Можете ли вы предложить мне какую-нибудь профессию?»
«Я-я-я… но… м-м… та…»
«То, о чем я спрашиваю, очень просто. Не знаете ли вы какой-нибудь профессии, подходящей для меня?»
«Господин Холмс, должно быть, изволит шутить? Вы же детектив. Там на полке стоят все шестнадцать томов!»
Он взглянул на полку: «Третий том на днях взяла темноволосая дочка пекаря с короткой стрижкой. Вас не было дома, у нее была маленькая собачка и два дупла в зубах».
Я остолбенел.
«Значит, профессию. Да, – спокойно продолжал он. – Видите ли, господин – как было это уважаемое имя – Пантер, тут дело вот в чем.
Мне надоело. Тридцать пять лет я езжу по всему миру – я знаю все, умею все, отгадываю все. Вы не можете себе представить, как все на свете повторяется. У людей такая бедная фантазия: тайная теща, замурованная в подвале, украденное колье, поддельный чек – крайне, крайне редко прогоревший банковский директор – всегда, всегда одно и то же». Он глубоко вздохнул.
«Позвольте предложить вам сигару», – сказал я робко.
Он молча посмотрел на сигары. «Я детектив, – сказал он тихо, – я знаю, чем наполнены эти сигары. Благодарю вас».
«Вам, вам надоело?» – спросил я. Я присмотрелся к нему. Он выглядел усталым. Волосы поредели, костюм слегка потертый и поблекший. Может быть, дела его были уж не так хороши?
«Я был на Мадагаскаре и в Вильмерсдорфе, у эскимосов, у других диких народов. Ну вот, например, кино. Сударь, меня таскают из фильма в фильм тысячи раз – с лупой в руке, дорожной фуражкой, которая всегда на два номера больше, чем нужно, и револьвером в правом заднем кармане брюк. Тысячу раз я строго сжимал губы, две тысячи раз находил в пепельнице предательский след, три тысячи раз проводил тщательный осмотр лифта, четыре тысячи раз показал уголовной полиции ее ошибки. Я больше не хочу. Слышите, я больше не хочу!»
«Но в чем дело? – спросил я. – В чем дело? Ведь вы так знамениты!»
«Во-первых, у меня появилась семья. Я размножился. У Ника Картера масса детей, в каждой стране свой детектив. А знаете почему? Жизнь такая серая в наши дни, все так легко рассчитать. А людям хочется чего-то романтического, чего-то непредвиденного, пусть даже только в фантазии. Для этого и нужен я, я и преступники».
«Ну и что?»
«Что? Преступники сегодня люди с репутацией, члены имперских союзов, элегантные, с хорошими манерами – все в прошлом. Нас перестали любить, меня и мое семейство. Мы еще существуем, конечно, для небольших преступлений, к нашим услугам еще прибегают, конечно. Но это уже не то, совсем не то. Все в прошлом.»
Великий Холмс опустил голову, губы его дрожали. «Мистер Холмс, – тихо опросил я, – а вы верите в переселение душ?»
«Конечно. А почему Вы спрашиваете?»
«Ведь изменяется только тело, мистер Холмс, а ваша бессмертная сущность останется. Вчера разбойничьи истории: Яромир, Ринальдо Ринальдини – благородный разбойник; сегодня большой человек детектив и преступник, ну, например, Филип Коллинз (здесь Холмс вздрогнул), а послезавтра... послезавтра еще что-нибудь появится: радио, авиация, что-то всегда найдется».
«Что-то всегда найдется...» – повторил он мечтательно. «Что-то всегда найдется», – сказал я настойчиво. – Вы поймите, ведь людям нужно отвлечение, развлечение, возможность укрыться от жизни, безопасные приключения. Не отчаивайтесь. Для такого человека, как Вы, всегда найдется дело. Послезавтра мы опять с вами встретимся, и с вашей профессией все уже будет в порядке».
«Все так переменилось», – сказал он. «Люди не меняются, – ответил я, – они все те же». «Но ведь приходят молодые, новые», – сказал он.
«Вы ведь тоже когда-то пришли, мистер Холмс, – сказал я, – все повторяется, абсолютно все. Такой узкий круг!»
Он поднялся со вздохом облегчения: «Вы так думаете?» – спросил он, почти утешенный. «Я знаю!» – отвечал я твердо.
Он пошел к двери, вынул носовой платок, высморкался растроганно. «Получше следите за своей подругой, – проговорил он вполголоса, – на днях она здесь говорила по телефону очень взволнованным голосом, чуть не плакала, потом завизжала от удовольствия, потом стала топать ногами – у нее хорошенькие ножки, но, извините, насчет верности...»
«До свидания, мистер Холмс, – сказал я. – Всего хорошего!» Вошла Тройльзен и посмотрела вокруг своими большими блеклыми глазами. «Он дал мне какие-то чужие деньги, – сказала сказала она, – что мне делать с этой бумажкой?»
«Подложите под ножку комода, когда он начнет качаться, госпожа Тройлъзен!» – сказал я. «А если опять раздастся звонок, меня нет дома, я болен, я недавно умер и сожжен в крематории по всем правилам».
Оскорбленная фрау Тройльзен выкатилась из комнаты. А что до меня – я ненавижу посетителей.
В память Зигфрида Якобсона
1927
Третьего декабря 1926 года умер 3.Я. С тех пор прошел уже год. Все мы знаем, чем он был для нас.
Мертвые продолжают жить, чаще всего в легендах; чем дальше отходит день их кончины, тем идеальней становится воспоминание о личности, но не надо делать из мертвых святых. А из этого тем более, с таким огромным уважением он относился к полнокровной жизни, так презирал сладостную печаль, покойники справляли у него веселые праздники всякий раз, когда ему хотелось, совершенно независимо от памятных календарных дат. Они продолжали с ним жить, многие вообще как будто бы не умирали и активно действовали в нем. Вот так и он продолжает действовать во многих своих друзьях. Нам вовсе не нужен его просветленный образ.
Взаимоотношения литераторов между собой дело непростое. Обычно это смесь из фальши и коварных умолчаний, приправленная завистью, полудружбой, беззлобной враждебностью и сплетнями... жители этой территории раздражительны и всегда готовы ощетиниться колючками. Смешно было бы сегодня утверждать, что в небесной райской чистоте мы общались друг с другом, незамутненно и спокойно текла наша жизнь – ангелы на благоухающем лугу. Ничего похожего не было.
Каждый из сотрудников «Вельтбюне» когда-то был другого мнения, чем З.Я., кто-то с ним враждовал и вновь примирялся на деловых или личных основаниях и сегодня есть еще его противники, которые так и не смогли ему простить. Я люблю тех, кто может сильно ненавидеть, в этом есть чистота, прямота и мужская сила.
Что до меня, то я знаю, что З.Я. меня иногда задирал, и я часто ругался, как уличный мальчишка. Но только дома и наедине. Потому что сильнее всех повседневных забот и дел, о которых можно было спросить, были узы, приковавшие к нему всех нас, кто его любил.
Не обязательно нужно было с ним соглашаться, можно было вести с ним дискуссию, заключать против него пари, но лично я не стыжусь признать безусловное, абсолютное превосходство этого человека, которое я постоянно ощущал в течение 14-ти лет без малейшего обидного оттенка. Он просто был сильнее. Он больше знал. Лучше владел профессией. Приходилось подчиняться, и это было прекрасно – ему уступать, потому что среди его советов, предложений, боевых приказов я не знаю ни одного, который не был бы на пользу делу и на пользу каждому из нас. Мы, берлинцы, от природы склонны к непочтительности – этот человек был одним из немногих, в отношении кого я никогда бы не позволил себе ничего подобного. И это разумелось само собой, мы обращались друг к другу на ты, шутили и смеялись, но дистанция ценности сохранялась всегда. Безусловно, то же ощущение было у многих.
Тогда, год назад я был не в состоянии спокойно говорить об З.Я., ни о наших отношениях, ни о его личности, ни о чем – я был потрясен. Но работа помогает. Сегодня, когда мы, ближайшие друзья, конечно, не примирились с мыслью, что потеряли его навсегда, но уже можем говорить о нем без судороги в горле, надо попытаться понять что-то самое главное. Этот человек был идеальнейшим немецким редактором, лучшим в нашем поколении.
У меня есть две толстых папки его писем, и я провел горький до боли вечер его памяти, читая их. Его манера писать была в высшей степени для него характерна.
Сначала он отвечал по пунктам, это такая невероятная редкость в наши времена, которая заслуживает специального упоминания – и если я, как и другие его сотрудники, стали рабами собственной почты, то это его наследство. Отвечал он сразу и чрезвычайно добросовестно. Это звучит банально, но тот, кто занят постоянным литературным трудом, знает – нет более раздражающего и неприятного положения, чем односторонняя корреспонденция. Неважно, положительный или отрицательный, но ответ должен быть. Это должен быть обмен, не письма, а переписка. Он отвечал всегда.
Он отвечал в высшей степени лаконично, обычно делил письмо на коротенькие пронумерованные абзацы и, если я в шутку задавал вопрос под номером 117, то наверняка тот же номер имел и ответ. Предельно четкие фразы, подвижная речь, все точно до последнего нюанса. И ни малейшей назидательности, никакого подчеркнутого достоинства – хотя он был человек чрезвычайно достойный, но бороду сбрил уже в ранней юности. И не носил потом никогда.
Эта аккуратность была основой совместной работы с ним. К этому прибавлялось то, что Альфред Польгар назвал однажды «тепличной атмосферой любви». Его помощь нам была альтруистической из эгоизма, потому что получить от нас что-то хорошее доставляло ему истинную радость. Он выцарапывал, выбивал, соблазнял, кричал, ругался, помогал, направлял – было радостно доставить ему радость. Это все внутриредакционные дела, о которых можно было бы и не упоминать, если бы не этот мощный поток живой энергии, который подхватывал всех его сотрудников, укреплял их, понимал, держал их на плаву. И это было всегда на пользу делу.
Работая с обыкновенным редактором, всегда с грустью видишь в нем недостаток терпения. Его вообще почти нет. Все должно быть сделано сразу и сразу безупречно; подай ему все немедленно, телеграфом, лучше всего вчера… И всегда это должен быть «шлягер». А так не бывает. Все ценное должно созреть; если, конечно, пишешь не для «Теглихе рундшау» или чего-нибудь в этом роде, что невозможно читать, то журналист обязан экспериментировать, ощупью продвигаясь вперед, бросая и начиная вновь. З.Я. всегда поступал только так.
Здесь еще нужно сказать о том, как он был «ко всему причастен», не будучи причастен ни к чему. Он не бывал в салонах, по возможности избегал премьер, вообще не интересовался тем, что снобы называют «встречами избранных» – смеялся над этим. Но посетители салонов шли к нему, впечатления, полученные им из вторых рук, были глубже, чем у завсегдатаев премьер, что до «избранных», то для них он держал наготове словцо Рудольфа Риттера: «Да пусть их, Господь их накажет!» Этот берлинец действительно соединял в себе все лучшие свойства города.
«Будучи суеверным, предостерегаю тебя от того, – писал он за четыре недели до смерти, – чтобы называть меня счастливейшим из людей, потому что такие утверждения обычно с успехом превращают счастье в несчастье». Но он в самом деле был счастливее всех. Всю жизнь он делал только то, что доставляло ему радость, был всегда свободен и внутренне, и внешне, из людей, природы, искусства впитывал в себя счастье до последней капли. Что-то от этого счастья доставалось и нам, а это дает силу. Я думаю, что силу он дает и из могилы.
Если существует что-нибудь вроде традиции в хорошем смысле, то он такая традиция. Я и сегодня часто спрашиваю себя, что бы он сделал в том или ином случае, что бы сказал – я, конечно, угадываю не всегда, никто не может знать, что думает покойный.
Но он остался маяком, путеводной звездой, полюсом – стрелка его компаса стояла совершенно точно, так что, надеюсь, мы тоже не собьемся с правильного курса.
И – в память о нем – курс может быть только один, стремление к правде.
Господин советник Андерсен
1927
Это был особенный сундук. Стоило нажать на замок, как сундук начинал летать. Он нажал и – випс! – взлетел на сундуке в небо выше облаков...
Андерсен. «Летающий сундук»
Симпатичный чиновник в бюро путешествий Копенгагена! Правда, ты запретил мне ехать в Оденсе, город, где родился сказочник, а позднее государственный советник Г.Х. Андерсен, но я все-таки, как смог, прошел по следам его жизни. Ты уж прости меня, специалист по путешествиям, но это любовь, неразумная любовь!
Ведь это как-никак человек, рассказавший прекраснейшие сказки в мире – он пропел их, слышишь это тихое посвистывание, его мелодию? Как матовый перламутр, отражается его ирония в вечернем солнце – вот, например, «борода его была скорее рыжая, чем белая, потому что сам он был рыжий» а вот о мопсе: «Он в полной мере член семьи, любящий и сердитый», а когда уж начинают говорить предметы, которые глупец привык воспринимать как «мертвые», то мы все, без исключения, киваем головами, потому что так, конечно, именно так разговаривают галстук, оловянный солдатик и чайник. Поскольку нередко случалось, что люди приезжали в Данию из Японии, чтобы увидеть, как жил тот, кто создал «Новое платье короля», то и я тоже имею на это право.
Итак, родился он в Оденсе, где в маленьком домике – это даже и не настоящий родительский дом – собраны картины, рисунки, гравюры и воспоминания, многие из них, наверное, были и в Берлине, когда там устроили выставку Андерсена два года назад. Из Оденсе в Копенгаген, а потом в латинскую школу. В латинскую школу в Слагельзе, где он как-то записал в дневник: «Несчастный! Провалился по латыни. Ремесленник или покойник – вот твое предназначение!» Такими были страдания Андерсена, и вообще смешно и мило, что этот тихий, скромный и тонкий писатель в жизни был, оказывается, господином деловым, почти навязчивым, всячески стремился заполнить свой альбом всевозможными знаменитостями, без конца путешествовал, гонимый внутренним беспокойством, не мог налюбоваться своим отражением в галерее зеркал собственного честолюбия, неутомимый исполнитель самого, себя. Согласен, он поднялся с самого низа и наверх был неблизкий путь. По пути все вокруг тарахтело от дурацких советов доброжелателей. «Не можете ли Вы делать то, о чем я так часто Вас просил: не думать только о себе? Вы же должны понять – таким образом из Вас ничего другого не выйдет, кроме того, что есть!» Вот это страшное и случилось.
Как ни странно, он начал с самого прекрасного: «Принцесса на горошине» входила уже в первый сборник, также «Большой и маленький Клаус» и «Огниво». Откуда все это пришло («Храни нас господь», – сказали бы его гномы); и не знаю, известно ли Вам, мне это известно не было, что «В поход под глухой барабанный бой» это перевод стихотворения Андерсена, сделанный Шамиссо. Потом пришла широкая известность. А пока...
Андерсену помогали меценаты, и для такого абсолютно аполитичного человека, как он, это было настоящим счастьем. А что, сегодня существуют меценаты? Музыкантам трудно без них обойтись и легко принимать, и душа их при этом не терпит урона – для нас, остальных, это двойственная проблема, ведь никогда не можешь точно знать, чего ожидает господин крупный предприниматель взамен на свою поддержку (от твоих писаний и – что еще важнее – умолчаний...). Андерсен получал, брал, рос... Что это был за человек?
Если всмотреться в портрет Граля, написанный в 1846 году (он тоже висел в Берлине), то это облик известного литератора своей эпохи, мягкий, самодовольный, малоприятный... Как жил этот человек, что он любил? Есть, конечно, в традиции какие-то истории о женщинах, объектах поклонения, это верно, но в этом человеке такое выглядит как-то неполноценно, как что-то несозревшее, не выявленное до конца... Позднее изборожденное морщинами лицо пожилого чтеца... потом идиллия старости...
Совсем молодым человеком, когда он еще собирался, стать актером, он жил на Хольменсгаде, 8 в Копенгагене, дом цел, до сих пор. Это был 1821 год, но чугунные перила на лестнице еще в полной сохранности.. Толстые дамы сверху донизу заполнили дом, почти всегда с улыбкой, они как будто остались от тех времен, так сказать, колорит эпохи. Очень тучные, все светлые, крашеные блондинки; а в писчебумажном магазинчике напротив можно купить книгу под названием «Переживания брачной ночи». Храни нас Господь! Улица и тогда была не очень хороша, а теперь-то уж тем более, хотя и расположена всего за пару сотен метров от Копенгагенской биржи в очень респектабельном квартале. И принцессы на горошине там не найти.
Дом, в котором жил процветающий Андерсен, находится на Нихавн, 20, у самого канала, где вздымаются мачты – на доме нет доски, сообщающей, что здесь жил один из величайших художников Дании. Во дворе сараи, в них катушки кабеля для кранов. Сверху на меня презрительно смотрела кошка. Я заговорил с ней по-кошачьи, но она не поняла – как видно, не читала Андерсена.
Да, это был тот, кто написал «Летающий сундук»... Конечно, история романтическая, потому что сундуков, которые летают, не бывает. А молодому купцу, когда он летел в сундуке и предстал перед принцессой как турецкий бог, было очень хорошо, он плавно парил в воздухе и тихонько скрипело дно сундука... Мы в нашем сундуке летели вчетвером из Копенгагена в Гамбург – и это было все, что угодно, только не романтично. Один храпел, другой все время чистил ногти, третий читал, а я, не отрываясь, смотрел в окно: над Данией мы пролетели сквозь хорошую погоду над облаками, а в Германии сквозь серую погоду под облаками, я удержался от аллегорий. А на земле я не увидел турок, которые прыгали так, что шлепанцы их от радости излетали выше головы, не было и турецкой принцессы на плоской крыше своего дома в ожидании нас... О, Андерсен, как все переменилось! Больше не танцуют эльфы, гномы не резвятся в траве. А если ты хочешь услышать, как разговаривает чайник, тебе придется отправиться в парламент, – ах, Андерсен!
Ты так стремился к признанию, всю свою жизнь! Если господин советник позволит, может быть, господину советнику это будет приятно: господин советник наш самый-самый любимый! По этому случаю, господин советник, поднимем бокал настойки из цветов сирени и прозит Скудл – !
Гитлер и Гёте. Школьное сочинение
1932
Вступление.
Если мы посмотрим на немецкий народ и его историю, то нашему вниманию представляются прежде всего два героя, которые управляли его судьбами, потому что один из них вот уже сто лет как умер. Другой жив. Что было бы, если бы было наоборот, мы не будем здесь исследовать, потому что этого нам не задавали. Поэтому нам кажется важным и достойным внимания протянуть нить сравнения между Гёте, который мертвее мертвого, и Гитлером, который живее живого.
Объяснение.
Чтобы объяснить Гёте, достаточно указать на то, что этот человек не был патриотом. Он не имел понятия о бедах Наполеона и говорил: вы его не победите, он слишком велик для вас. Но это неверно. Наполеон вообще был не самый великий немец, самый велики йнемец – Гитлер. Чтобы это объяснить, достаточно указать на то, что Гитлер чуть не выиграл битву при Танненберге, только его там не было. Гитлер уже много месяцев немецкий бюргер, он хочет отменить частную собственность, потому что она принадлежит евреям. Всё, что принадлежит не евреям, это продуктивная собственность, и она не будет отменяема. Партия Гёте куда меньше, чем партия Гитлера, Гёте не клёвый.
Обоснование.
Произведения Гёте назывались «Фауст», «Эгмонт», «Избирательное сродство», «Вертер» и «Пикколомини». Гёте – поворотный пункт немецкого народа, которым мы можем гордиться и за который нам все завидуют. А еще больше они завидуют нам из-за Адольфа Гитлера. Гитлер распадается на три части: легальную, реальную и Геббельса, который кроме всего прочего служит для него вместо языка. Гёте никогда не ставил свою жизнь на карту, а Гитлер ставил ее на неё. Гёте был великий немец. Цеппелин был еще более великий немец. Гитлер вообще самый великий немец.
Противопоставление.
Гитлер и Гёте находятся в известном противоречии. В то время как Гёте больше отдавался писательской деятельности, а в освободительных войнах в противоположность Теодору Кернеру оказался несостоятельным, Гитлер учит нас, что значит быть писателем и в то же время фюрером миллионной партии, которая является миллионной партией. Гёте был Тайным, а Гитлер Государственным советником. Влияние Гёте касалось не только жизни людей, но распространялось на косметическую сферу. А Гитлер противник материалистического общественного строя и, когда захватит власть, его отменит, еще он отменит поражение в войне, безработицу и плохую погоду. У Гёте было много романов – с госпожей фон Штайн, госпожой фон Зазен-хайм и Карлоттой Пуф. А Гитлер пьет только сельтерскую и курит только сигареты, которые стрельнул у подчиненных, а больше никаких.
Сравнение.
Но между Гитлером и Гёте имеются сближающие точки соприкосновения. Оба жили в Веймаре, оба писатели и оба очень озабочены судьбами немецкого народа, за что другие народы нам очень завидуют. Оба имели также известный успех. Правда, успех Гитлера гораздо больше. Когда мы придем к власти, мы отменим Гёте.
Пример.
Насколько Гитлер выше Гёте, сейчас будет обосновано примером. Когда Гитлер был в нашем городе, я приветствовал его с ребятами из Гитлерюгенд. А Озаф сказал – вы немецкая молодежь, и он положит свою руку вам на голову, где пробор. И я сделал пробор на этот день. Когда мы пришли в большой зал, все места, которые были заняты, оказались распроданными, и музыка играла, и мы стояли с цветами, потому что мы немецкая молодежь. И тогда вдруг пришел фюрер. У него усики, как у Чаплина, но у Чаплина гораздо смешнее, У нас было очень празднично на душе. И я вышел вперед и сказал: «Хайль!» Тогда и другие сказали «хайль!», и Гитлер положил нам руку на каждый пробор, а сзади какой-то закричал «смирно», потому что фотографировали. И мы стояли совсем смирно, а фюрер Гитлер во время фотографии улыбался. Это был незабываемый момент на всю жизнь и поэтому Гитлер гораздо более великий, чем фон Гёте.
Доказательство.
Гёте не принадлежал к здоровому среднему сословию. Гитлер требует зеленую улицу для СА и СС и чтобы всё стало по-другому. Это решаем мы. Гёте как таковой достаточно доказан своими произведениями. Гитлер как таковой дает нам хлеб и свободу, а Гёте только и умел, что писать лирические стихи, от которых мы как Гитлерюгенд отказываемся, а Гитлер это милионная партия. Доказательством является также и то, что Гёте не был нордическим человеком, а чуть что ехал в Италию и спекулировал валютой. Гитлер вообще не получает доходов, а промышленность всё время растет.
Заключение.
Итак, мы видели, что сравнение между Гитлером и Гёте выходит очень не в пользу последнего, который не является миллионной партией. Поэтому Гёте мы не разделяем. Его последние слова были: больше света. Но это решаем мы. Кто был более великий –Шиллер или Гёте, это решит только Гитлер, а немецкий народ должен радоваться, что у него нет двух таких типов!
Проснисьгерманияподохнижидгитлербудетимперскимпрезидентомэторешаеммы!
Очень хорошо!